|
 "На свободу - с чистой совестью". Творческая командировка в места не столь отдаленные
После моего выхода из жодинского СИЗО при тюрьме особого режима мне несколько раз задавали вопрос: почему я не мог выйти из оцепления и перебраться туда, где находилось большинство журналистов? По следующей причине. Незадолго до разгона палаточного городка я говорил там с известным правозащитником, обозревателем российской "Новой газеты" Александром Подрабинеком. Еще за несколько минут до этого - с Павлом Круком, единственным, наверное, представителем украинской "Поры", который смог просочиться в Беларусь. Казалось бы, "что им Гекуба, что они Гекубе?" - однако оба оставались там. А я все-таки, кроме того, что журналист, еще и гражданин этой страны.
ЖУРНАЛІСТ - СІСТЭМА
И когда Дмитрий Дашкевич объявил в микрофон: "В лагере не осталось ни одного журналиста", - единственным порывом было идти с удостоверением и разъяснить, что это не совсем так. Что я и сделал, и не только я: коллеги, оставшиеся в палаточном городке, мыслили точно так же.
В профессиональном плане непосредственное ознакомление с отечественной пенитенциарной системой оказалось, безусловно, полезным - но в тот момент я, ей-Богу, вовсе не рвался в герои. Просто так уж вышло.
Из "агентурного" анализа
На площади Калиновского (так обитатели палаточного городка переименовали Октябрьскую площадь столицы) я рассказал Александру Подрабинеку об измышлениях местного КГБ, согласно которым белорусских боевиков готовили в Грузии арабские террористы под руководством американских инструкторов. Подрабинек ничуть не удивился: "Еще в советские времена я тоже был англо-американским шпионом и вдобавок агентом израильского сионизма. Стиль тот же".
Александр Подрабинек - диссидент и правозащитник с большим стажем, подвергавшийся за свою деятельность преследованиям еще в Советском Союзе. Вновь попасть в тюрьму по политическим мотивам ему довелось в нынешней Беларуси: от Советского (символическое название) райсуда Минска Подрабинек получил 15 суток и отсидел их в известном спецприемнике на Окрестина. Это невзирая на то, что Подрабинек приехал в Беларусь как корреспондент российской "Новой газеты". Таким образом, Советский суд (как говорится, "самый гуманный суд в мире"), как много лет назад, опять сделал известного правозащитника "агентом".
"А. Подрабинек является одним из самых влиятельных российских правозащитников и обладает безупречной репутацией. Задержание А. Подрабинека мы считаем вызовом российскому обществу и осознанным антироссийским демаршем. Требуем неотлагательного вмешательства российского МИДа в судьбу А. Подрабинека и других россиян, задержанных режимом Лукашенко", - такая оценка звучала в российских СМИ.
Я успел побеседовать с Александром до того, как мы оба вместе с обитателями палаточного городка отправились за решетку.
"Трудно угадать, чем это завершится в конечном итоге, - сказал А. Подрабинек. - Уверен только в одном: нельзя на этом останавливаться. Палатки на площади, изменения в связи с этим в общественном сознании - это только один из этапов. Взят этот рубеж - надо брать следующий. Власть спасовала, это очевидно, какие бы действия она ни предприняла в дальнейшем - и в любом случае должна быть экспансия, необходимо наращивать усилия.
Ясно видно, что люди хотят свободы. Второй важный момент: людей вдохновляет успех. Они показали - и самим себе, и всему обществу, - что власть не может делать с ними все, что заблагорассудится".
Из кодекса спецназовской этики
"Задержание проводить корректно! Без насилия и оскорблений! Кто не понимает, потом объясню индивидуально!" - доносился из раций командирский голос. Не знаю, самого полковника Подобеда или другого офицера, руководившего разгоном палаточного городка. Также не знаю, было это реальным стремлением соблюсти законность или же желанием не создавать картинку (разгон все-таки снимали на теле- и фотокамеры). Как бы там ни было, если даже первое - значит, спецназовцы на своих командиров, как говорится, попросту "забили". В МАЗе, где ехал я, лгать не буду, никого не избивали. Однако, позвонив оттуда, я оставил на некоторое время мобильник включенным - и мы сполна прониклись атмосферой: из соседнего автозака несся сплошной мат.
Кстати, на фоне грязной ругани, без которой спецназовцы, судя по всему, обходиться не умеют просто по природе, особенно занятно выглядят приговоры некоторым журналистам, которым эти же матерщинники инкриминировали "нецензурную брань в общественном месте". К примеру, с подобным "обвинением" отправились за решетку коллеги Вадим Александрович и Андрей Дынько, от которых я грязных слов не слышал никогда в жизни (сам подобной добродетелью, увы, похвастаться не могу).
Многие задержанные рассказывали об избиениях и издевательствах - и в МАЗах, и на Окрестина. В частности, в спецприемнике-распределителе я находился на 4-м этаже - и там среди ночи нескольких молодых людей одного за другим заводили в кабинет, где, как они свидетельствуют, били. По спецназовским меркам, не слишком сильно - скорее, запугивали и издевались: к примеру, разгонялись, имитируя намерение сильно ударить, и резко останавливались; кому-то попало в солнечное сплетение, кому-то - по шее, кого-то таскали за нос… Правда, занимались этим лишь четверо спецназовцев с весьма характерными лицами (если можно в данном случае употребить это слово) - из разряда тех, о которых поэт сказал: "Уродись я с такою мордою, я б надел на нее штаны".
Били и при задержании - не дубинками, которые висели на поясах (явно для той же картинки), но кастетами, или как там у них называется этот прибамбас, надетый на руки. Опять же, не говорю о себе - мне сказали: "Пройдите, пожалуйста, в автобус", - и это стало единственной, пожалуй, привилегией журналиста. Но других задерживали жестче, кому-то перепало: и сам видел, и люди жаловались.
Что ж, ежели не "мочили" дубинкой, а просто дали разок кулаком по башке и покрыли матюгами - наверное, для доблестных спецназовцев это и есть максимально корректная форма задержания.
Из эмоций
В длиннющем окрестинском коридоре арестантов уткнули лицом в обе стены - по гендерному признаку. "Мужская" стена была уставлена так, что яблоку было негде упасть (это я фигурально: яблоки, наряду с прочими вещами, уже изъяли). Стоять в конце концов надоело, к тому же затекла нога. Поэтому я немножко нарушил заявленный порядок и стал прогуливаться по коридору. Тем временем возле спецприемника проходил митинг; вероятно, какие-то люди (правозащитники? журналисты? представители посольств?) проникли и в само здание. По крайней мере, на меня обратили-таки специальное внимание: "Журналист, уйди, не маячь перед дверями, стань к стене!" Исполнить это указание было не так-то легко, мне пришлось пройти в противоположный конец коридора, где я нашел свободное местечко. Как оказалось, не вполне удачное: "Отойди от двери камеры!"
"Что вы меня гоняете из конца в конец?!" - огрызнулся я и побрел "погулять" вдоль другой стенки, выискивая глазами коллегу Танечку Снитко из газеты "Наша нiва". Как только нашел - прекрасную половину арестантов стали разводить по камерам, поэтому перемолвиться не удалось, обменялись только парой ободряющих слов. Зато мы крепко обнялись и еще крепче поцеловались. Эстетика в этом, несомненно, присутствовала (почему и рассказываю эту историю): длинный коридор со специфическим ароматом тюрьмы, лицом к стене с руками за спиной плотно стоят арестованные. Камеры, решетки, охранники… И посреди всей тюремной затхлости - молния чувств! "Эта штука сильнее, чем "Фауст" Гете!" - цитата из Сталина также представляется уместной.
Видимо, такие действия для окрестинского спецприемника все-таки были несколько нетипичными. Во всяком случае, милиционеры обалдели совершенно: они ничего нам не сказали, но, раскрыв рты, глядели на нас круглыми глазами; причем продолжали пристально наблюдать за мной с тем же выражением лица, даже когда Татьяну уже запихнули в камеру. Я, как примерный арестантик, скрестил ручки за спиной и уткнулся мордой в стеночку, которая уже превратилась в мою персональную: возле этой стены (в отличие от противоположной) теперь не стояло ни одного человека.
Из знакомств
Во второй раз мы встретились с Павлом Круком уже в окрестинской камере. Активист украинской "Поры" пробрался в Минск каким-то чудом: по его словам, в предвыборные дни и ночи белорусская сторона высаживала из поездов и заворачивала обратно огромное число граждан Украины (равно как и Грузии). На площади Калиновского Крук стоял с украинским флагом и с флагом "Поры".
Павло принимал активное участие в "оранжевой революции" в своей стране. Сравнивая ситуацию в Украине и в Беларуси, он отметил, что у нас положение несравнимо более тяжелое: "В Украине был 5-й канал, который объективно освещал события, - а у вас во всех СМИ бешеная пропаганда, и альтернативных источников информации практически нет".
При этом Павло признался: "Беларусь потенциально - гораздо более европейская страна, чем наша Украина. Ваши люди ведут себя по-европейски. Когда у вас переменится власть, у вас все получится".
В камере также находился россиянин Олег Козловский, который уже успел повстречаться с российским консулом. По словам Козловского, встреча была чисто формальной: сколь-либо живого участия в судьбе соотечественника консул даже не имитировал, просто поставил "галочку".
В семиместную камеру посадили 21 человека - ровненько по трое на одни нары. Подобное было не только в нашей камере: окрестинская тюрьма такого количества арестантов переварить не смогла. Поэтому 186 человек (цифру сообщали по спецназовским рациям) повезли в Жодино, где нас встретила надпись на стене большими красными буквами: "Тюрьма особого режима".
Из усердия
Судебный конвейер был запущен на полную катушку через без малого четверо суток после того, как на Октябрьской площади столицы произошли аресты. Судьи трудились в поте лица, и производительность этого, с позволения сказать, труда (т. е. скорость штамповки приговоров) была высокой. Причем сами административные сроки как-то очень мало зависели от "состава правонарушения". Скорее, от случайных факторов: какой суд (судья) попался, какие "ветры" вдруг подули из начальственных кабинетов, насколько взыскателен тот или иной обвиняемый к процедуре заседания (выразившие несогласие с протоколом или требовавшие адвоката обычно получали по максимуму - 15 суток), и т. п.
Некоторые судьи старались, в рамках дозволенного, давать минимальные наказания. Рассказывали про пожилую женщину-судью, у которой при зачитывании приговоров дрожал голос, тряслись руки, а одно из решений она даже выронила. Ну и подняла, и продолжила чтение. Другие судьи, наоборот, усердствовали. Таким образом, организаторы зачастую наказывались меньше, чем рядовые участники.
Мой сокамерник Сергей Жук, еще в феврале исключенный из политеха (в смысле, БНТУ) по политическим, как он рассказал, мотивам, получил 15 суток, хотя в число организаторов не входил. За что же? По его словам, он объяснил судье В. Зенькович, что он думает "об этом режиме, о Лукашенко и о судебной системе". Мне только и оставалось сказать: "Ну, нашел же ты себе собеседницу".
Из сталинского наследия
Что касается персонально моего дела, то была какая-то видимость суда (совершенно, впрочем, минимальная). В отличие от большинства заседаний, которые были закрытыми, в моем случае в кабинет допустили представителей СМИ, правозащитников и адвокатов из Белорусской ассоциации журналистов. Доктор юридических наук, заслуженный юрист Беларуси, бывший член Конституционного суда (последнего легитимного его состава, до "референдумного переворота" 1996 г.) Михаил Пастухов и сотрудник правовой службы БАЖ Юрий Топорашев обратили внимание суда на грубейшие нарушения. Так, к примеру, период времени между задержанием и составлением протокола по закону не должен превышать 3 часов - а у меня (как, собственно, и у остальных) он растянулся на 12 часов. В связи с фактом защитники указывали на необходимость частного определения суда. Далее юристы, разложив по полочкам многочисленные положения законодательства, объясняли судье совершенно очевидную, казалось бы, вещь: журналист имеет право беспрепятственно выполнять свои обязанности, в том числе во время уличных акций.
Однако судье (кстати, полному тезке другого юриста, непреклонного и пропавшего без вести, - Виктора Гончара) очевидным казалось иное: никто из обвиняемых не должен быть оправдан. Он предпринял вялую попытку вызвать свидетелей-спецназовцев, написавших в рапортах, будто я "выкрикивал антигосударственные лозунги "Далоў Лукашэнку!" и "Жыве Беларусь!". Но когда судье сообщили, что этих спецназовцев уже нет в Минске, оказалось достаточно и их бумажек (где, как водится, на всех обвиняемых был составлен практически одинаковый текст). Приговор - 10 суток.
Можно отметить абсурдность самой формулировки, растиражированной спецназовцами: лозунг "Далоў Лукашэнку!" антигосударственным никак не является - речь в нем идет не о государстве, а уж "Жыве Беларусь!" и подавно напрямую прославляет страну. Впрочем, не только я, но и никто из журналистов ничего на площади не выкрикивал. Более того, когда спецназ принялся окружать площадь и затем задерживать людей, лозунгов вообще никто не скандировал - так что в рапортах содержатся лжесвидетельсва, говорю об этом как очевидец происходившего.
По закону и по здравому смыслу показания заинтересованной стороны никак не могут становиться решающими: "слово против слова" должно трактоваться исходя из презумпции невиновности. И прочее, и прочее, и прочее…
Однако это самое "слово против слова" трактовалось как раз с точностью до наоборот. Стася Гусакова из Витебска, отсидевшая в том же Жодино, рассказывала, что, когда она заявила о лживости спецназовских показаний, судья Первомайского района Ольга Шумская сорвалась на крик: "Мы не имеем права не верить сотрудникам правоохранительных органов!" Что и говорить - оригинальное представление о праве.
Еще забавная формулировочка из моего судебного постановления (хотя она, наверное, стандартная): "Учитывая степень общественной опасности совершенного правонарушения, данные о личности привлекаемого…" Данные о моей личности у судьи были, в общем-то, только те, что я журналист. В этом же, вероятно, заключалась и общественная опасность.
Одному из моих сокамерников по Жодинскому СИЗО вместе с колбасой и фруктами передали и духовную пищу - "Архипелаг ГУЛАГ" Александра Солженицына. В камере эта книга читалась вслух - и мы поражались количеству сходных моментов. Нет, никак не случайно белорусский официоз не просто старается обелить Сталина, а поднимает его на щит. В масштабах и жесткости репрессий различия, разумеется, существенные - однако методологически это очень похоже. Чрезвычайное сходство - в отношении к праву как таковому и к каждому отдельно взятому человеку, попавшему в тиски судебной системы.
Так что акцентировать правовые аспекты особого смысла не вижу. Здесь любопытнее другие, чисто человеческие моменты. Не сомневаюсь, что после смены власти этот судья (как и другие, и не только судьи) скажет: "Я был вынужден, я ничего не мог сделать…" А может, и не после, но и теперь, если найдутся друзья, которые упрекнут на кухне: как же ты, мол, такие подлости творишь?
Как говорится, "отмазка не катит": за отказ от сталинских методов ныне здравствующему Виктору Гончару, в отличие от его опального тезки, дуло пистолета отнюдь не грозит. Каждый человек на своем месте делает собственный выбор. В том числе и каждый Виктор Гончар.
Из камерного
В жодинской камере сидели разные люди: студенты, католический священник из Орши Андрей Сидорович, системный администратор одного из интернет-клубов Евгений Лобанов, у которого с собой была флэш-память для компьютера, - на Окрестина эту "флэшку" занесли в опись вещей как зажигалку.
Женя успел поработать в разных фирмах и хорошо осведомлен о состоянии бизнеса в нашей стране. Поэтому он считает целиком закономерными оппозиционные настроения в предпринимательской среде. "После избирательной кампании, я боюсь, чиновники уже не скрываясь будут беспардонно грабить", - сказал Женя Лобанов.
С жутко кондовыми официозными новостями по радио "Сталіца", на которое была настроена радиоточка в камере, стали соседствовать интересные поздравления в передаче "Свята кожны день" (вот уж воистину названьице - как специально для арестантов!). Когда вышли "пятисуточники", зазвучали поздравления тем, кому довелось отмечать день рождения в камерах, от родственников, от товарищей по работе и учебе: "тому, кто находится сейчас в городе Жодино", "в 10-дневной командировке", "в каком-то санатории"… Музыкальный репертуар "Сталіцы" пополнился рядом заказанных песен - без прямого политического подтекста, но защитниками палаточного городка они воспринимались как знаковые. А фраза ведущего: "Раз уж так сложились обстоятельства, нельзя оставаться в стороне, надо оказывать поддержку", - удивительным образом связала нас с солидарными людьми на свободе.
После судов пошли передачи. Помимо книг, газет и съестного в камеру попали вещи "провокационные". "Бумага туалетная, - читает студент БНТУ Саша Пирейко. - Сокращенно - БТ!!!"
Был однозначно не тот случай, когда "правонарушителям" следовало раскаиваться в совершенных деяниях. Никто из большого количества людей, с кем довелось пообщаться, такого и не сделал. Именно поэтому можно сказать, что на свободу все вышли с самой что ни на есть чистой совестью.
P.S. Все имена названы либо с разрешения их носителей, либо из официальных документов.
Вадим КАЗНАЧЕЕВ
Публікуецца на сайце з ласкавай згоды
Беларускай Асацыяцыі Журналістаў
|
Польскі аўкцыён
