|
 Страх
ЧОРНЫЯ ПЛЯМЫ ЧЫРВОНАЙ ГІСТОРЫІ Мать моего отца Анна Васильевна Тарасевич погибла в Макарихе Архангельской области. Почти полностью истреблены семьи бабушкиных сестер. Мужа маминой тети Федора Тимофеевича Шалиму арестовали зимой 30-го и через две недели расстреляли за то, что он якобы распространял антисоветскую литературу. Я сказала по телефону сотруднику КГБ: "Какую литературу он мог распространять, если был неграмотный?" Тот ответил: "Ну, время такое было".
- И прощения за своих коллег не попросил?
- Не смешите, когда это власть или силовые структуры в нашей стране извинялись перед народом? А Федор Тимофеевич был удивительным человеком, добрым, трудолюбивым. Жена его рассказывала, как он ходил по цветущему саду, разговаривал с яблонями и счастливо улыбался. Он огромный сад заложил с редкими сортами фруктовых деревьев, в нем был весь смысл его жизни. За что было убивать такого человека?
Брата моего отца Семена Михайловича Тарасевича расстреляли в 37-м в Волгограде. Все родные гордились тем, что он получил высшее образование. А Семен Михайлович, хоть и окончил исторический факультет БГУ, но так и не понял, что собой представлял Ленин и в чем суть установленного им режима. Могил у них, конечно же, нету, и где их закопали, я не знаю.
- Выходит в 30-е годы были почти полностью истреблены оба ваших рода?
- Да, оба больших крестьянских рода уничтожены - 24 человека, а с дальними родственниками и тридцать наберется.
- А в каком месте вы плиты установили?
- На кладбище, где родители мои похоронены. Получилась условная братская могила для всех Тарасевичей и Зенчиков.
- Где именно?
- Не скажу, боюсь, что памятник разрушат.
- Можно ли этого бояться в наше время?
- Неужели вы всерьез полагаете, будто что-то коренным образом изменилось с тех пор? Да, время вроде не то, и Европа рядом, но суть-то осталась прежней. С 20-х по 30-е годы режим в нашей стране проводил политику террора против собственного народа, но ведь имена террористов все еще не названы, и пока мы честно не оценим свою историю, как это сделали немцы, то постоянно будем испытывать страх за детей и внуков.
Ссылка
Принято считать, что пик репрессий пришелся на 1937-1938 годы, но ряд историков утверждает, что в это время больше всего пострадали военные и партийцы, многие из которых участвовали в расправе над крестьянами в конце 20-х - начале 30-х. Именно тогда исчезло наибольшее число невинных и самых трудолюбивых сельских семей, многие из которых имели по 10-12 детей. Из Беларуси, а точнее, из ее восточной части, входившей в состав СССР, только с 30-го по 31-й год в так называемую "кулацкую ссылку" было отправлено более 15 тысяч крестьянских семей, треть из которых попала в Северный край. Среди них оказались и родные Зинаиды Антоновны Тарасевич.
Родители матери Зинаиды Антоновны жили в застенке Чижовка Минского района Папернянского сельсовета. Стояло там всего три хаты. Семья Зенчиков была работящая и большая, в старом доме становилось все теснее и, несмотря на то, что жилось очень трудно, дед решил строить новый дом - для детей. Возводили его более двух лет, а прожили в новых стенах всего четыре месяца: кто-то, видимо, позавидовал Зенчикам, и в ночь с 3 на 4 марта к ним ввалилась группа окрестных комсомольцев с абсурдным, но обычным для того времени требованием: "Подпишитесь, что добровольно едете в ссылку!" Бабушка закричала: "Куда меня с малыми детьми гоните? Скоро здесь колхоз будет, записывайте нас в колхоз!" "Ты - чуждый элемент в колхозе!" - заявил один из комсомольцев, и непонятный, а оттого и пугающий смысл этих слов всю оставшуюся жизнь не давал покоя старой крестьянке. Писать она не умела и поставила крест на бумаге, а заодно и на жизни своих детей и внуков.
Брать с собой ничего не разрешили - ни еды, ни одежды, ни денег. Погрузили в "телятники", привезли в Великий Устюг, разместили в церквах, где были установлены нары, а пол "утеплен" навозом. Холод стоял страшный, ежедневно выдавали паек, прозванный "смертельным", начался мор. Сначала умирали дети. Матери выли от горя и молились. Умерла и годовалая Алена Зенчик. Похоронить на кладбище девочку не разрешили, пришлось закопать в канаве. Потом умерли четыре дочери одной соседки по нарам итрехлетний мальчик другой. Та не плакала, а все бегала по церкви и, как ей казалось, ловила его. Под временные тюрьмы были приспособлены 23 городские церкви, а населению власти строжайше приказали не давать несчастным даже воды.
Осенью оставшихся в живых ссыльных на баржах отправили по реке к "месту постоянного жительства". Зинаиды Антоновны тогда еще на свете не было, и все это она знает из рассказов родителей.
- Привезли их в лес, дали пилы и топоры и сказали: "Рубите себе бараки!" Это было в Архангельской области Верхнетойского района. Осенью там очень холодно. Обессилившие от голода люди срубили себе бараки, которые стали их гробами. Дети и старики умерли очень быстро, остальные вымирали постепенно. На их место присылали новых "врагов народа". Постоянно в бараках проживали только дети и старики, а трудоспособный народ перегоняли с одной лесобазы на другую.
- С кем же детей оставляли?
- С семидесятилетней старухой, которая сама нуждалась в уходе. Самым страшным местом была Макариха. Там вымерли заключенные из ста пяти бараков, в том числе и моя бабушка по отцу Анна Васильевна Тарасевич. Всех, кто мог держать в руках топор и пилу, сразу же погнали в лес на работу. И отца отправили. Ему тогда 26 лет исполнилось. Однажды перегоняли их с одной лесобазы на другую, и отец заскочил проведать свою мать. Но людей в бараках уже не было, только свежевскопанная земля вокруг - могилы. Все умерли от голода. И мы долго гадали: кто же всех закопал и умер последним? А потом оказалось, что все-таки остался в живых пятнадцатилетний подросток, который через много лет написал обо всем этом книжку "По злой воле".
День рождения под елкой
- А как вам удалось появиться на свет в таких жутких условиях?
- Папиным родственникам повезло: их в основном расстреляли, а мамины умирали от голода. Мама же мечтала о расстреле: "Те, кого расстреливали, только минуту страдали, а мы терпим постоянные муки". Она несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством, но не смогла. А когда все родные ее поумирали, то дважды пыталась бежать, но неудачно. Почти всех, кого ловили, расстреливали на месте, но ее Бог уберег - возвращали обратно.
- Как ее лагерь назывался?
- Охтама. Там речка Охтама течет, и на ней шесть таких лагерей стояло. А как я родилась? После второго побега мать решила, что все ссыльные обязательно умрут и никто никогда так и не узнает, что же там происходило. Это ее очень мучило. И поэтому она надумала родить ребенка, который, если Бог его сохранит, станет свидетелем всех ужасов и расскажет о них людям. Отец потом смеялся, когда вспоминал как она подощла к нему и говорит: "Слушай, Тарасевич, ты один, и я одна, давай родим ребенка!" А отец ей: "Дура! Он умрет, как и все остальные! А если и выживет, то не выдержит нагрузки на лесоповале и все равно погибнет!" Но она уперлась: "А вдруг выживет?" Отец ни в какую, но у мамы стало навязчивой идеей родить дитя, но не для того, чтобы радоваться ему, а чтобы память о погибшем своем роде сберечь.
В лагерь привозили беременных, и они там рожали под елкой. Роженицам давали по двести граммов камсы - это такая мелкая соленая рыбешка, и больше ничего. Ребенок умирал сразу же, потом - и мать. В таких условиях родилась и я, недоношенная, восьмимесячная. Меня завернули в портянки, положили на весы, а с другой стороны - камень двухкилограммовый, но стрелка даже с места не сдвинулась. Соседка Надя Вязовичиха посмотрела на меня и говорит: "Может, до вечера и доживет…"
- Какие образы из вашего детства запомнились наиболее ярко?
- Я родилась в апреле 37-го и жила там, как Маугли, до 45-го. Матери пришлось очень туго. Для ухода за младенцем роженицам давали всего месяц. Пеленок не было, вместо них мать использовала портянки, а вместо одеяльца - отцовскую фуфайку. Пеленки сушила на себе. Когда женщин перегоняли с одной базы на другую, новорожденных они несли на руках. Особенно тяжело было идти зимой по глубокому снегу, преодолевая от 10 до 50 километров. На одной из лесобаз тело мое покрылось струпьями, а у матери началось удушье. Она бросила меня в мешок, проковыряла там дырку и всю ночь шла по лесу до поселка, где спряталась в пустом бараке. От наказания ее спасла начавшаяся война. Иногда с лесоповала приходил отец, он был такой усохший, что ужас. Рабочие на лесоповале тоже жили в жутких условиях: ели гнилой турнепс, перегон из молока, им разрешалось варить суп из червивых грибов: черви плавали сверху, их приходилось разгребать ложкой. Только когда началась война, тем, кто выполнял норму выработки, давали по 400 граммов хлеба. Но норма была такая, что и при усиленном питании выполнить ее было почти невозможно. Летом в лесу росло много ягод и целебных трав, но собирать их не разрешалось, поэтому от недостатка витаминов люди болели куриной слепотой. Когда темнело и они оканчивали работу, энкэвэдист давал им веревку, они держались друг за друга и за веревку, и он вел их в барак. Если кто-то из заключенных хоть чуть-чуть видел. То заваривал кипяток и поил им товарищей. Надзиратели издевались над заключенными и часто среди ночи в любую погоду по нескольку раз выгоняли их на улицу на перекличку. Когда заключенные работали, надсмотрщик, разъезжавший на коне, подскакивал к каждому и бил кнутом, пока человек не падал. Подскочил однажды и к моему отцу, но тот схватил топор, размахнулся и, видимо, лицо выражало такую ненависть, что его больше не трогали.
- А чем детей кормили?
- Ничем не кормили. Я ела печку. Объев печку, принялась за стены: соскабливала ногтями глину. Которая была настолько вкусной, что я проела в ее стенах большие дырки. От турнепсовой баланды горело в животе, летом мы ели траву, несмотря на то, что рвать ее запрещали. Если выпадал случай, я подворовывала еду. Но голода почти не ощущала, вялая была, ничего не чувствовала, ничего не хотела. В общем, все было сделано для того, чтобы мы, ненужные государству дети, побыстрее умерли.
- Мать не жалела, что родила вас?
- Ей было тогда 24 года, но она ни разу не пожалела, что родила меня. Хотя, по ее словам, не ожидала, что будет так трудно.
- Вы представляли себе, что может быть совсем другая жизнь?
- Нет, конечно. Я знала только свой барак, территорию вокруг него и лес.
- А в какие игры играли?
- Никаких игр, никаких игрушек не было. Дети копошились в песке, многие от голода его ели. Ребятишек мало было: почти все новорожденные сразу же умирали. А когда началась война, легче стало: перепугались, наверное, энкэвэдисты. Мать где-то даже козу раздобыла, и та фактически спасла нас от смерти. Я этой козе бесконечна благодарна, она памятника достойна. А держать ее нам позволили только благодаря войне. Кстати, большинству из тех, кто дотянул до войны, удалось выжить.
- Из воспоминаний бывших детей-заключенных гитлеровских концлагерей мы знаем, какие ужасы творились там, но о том, что происходило с детьми в лагерях советских, умалчивается…
- Поверьте, в наших лагерях ужасов было ничуть не меньше, и самое страшное, что издевались над нами, причем без всякой причины, свои же… Обидно, что если все знают, что гитлеровские лагеря действительно существовали, то по поводу наших ощущение такое: то ли были, то ли нет, а если и были, то никто толком и не знает, что там происходило.
- Когда началась война, мужчин-заключенных сразу же на фронт забирать стали?
- В 41-м "врагов народа" на фронт не брали. А к 42-му году мужчин в нашем лагере осталось всего человек пять или шесть. Поскольку ситуация на фронте была очень сложной, заключенных, в том числе и моего отца, мобилизовали. Отец был настолько изможденным, что, казалось, кожа вросла в кости. Соседка по бараку сказала: "Ну, может, до извоза и дойдет…" Извоз - это место, где делали первую остановку, Но война-то и спасла отца от голодной смерти. Он потом рассказывал, что перед боем многие солдаты не ели, так он, оголодав, съедал все подряд. На фронте он отъедался. А нам во время войны разрешили работать в колхозе, там можно было есть стрелки гороха. Смородину возле речки позволили рвать. Мать совсем разболелась, задыхалась и едва не умирала, и ее направили в больницу. Лекарств там не было, но зато можно было отлежаться и отдохнуть.
Возвращение
- Когда и как вам удалось вернуться домой?
- Отца после войны приютил его брат, который жил в Минске и занимал маленькую комнатушку в двухэтажном бараке. Отец с фронта вернулся инвалидом, без левой руки, он решил предпринять все возможное, чтобы спасти если не маму, то хотя бы меня. Он каждый день стал ходить в Дом правительства. Позже отец рассказывал: "Полотенце на руку намотаю, приду туда и прошу-молю: "Я инвалид, не могу себе ни хлеба нарезать, ни картошки почистить, верните семью!" Толку от его визитов не было никакого, но однажды какой-то посетитель посоветовал обратиться к Калинину, у которого жена тоже сидела. Отец написал Калинину, и через некоторое время маму вызвали в комендатуру. Она подумала, что на расстрел, а ей - документы на выезд.
- Сколько времени она провела в лагере?
- Шестнадцать лет и шесть месяцев. Представляете, как страшно было возвращаться в нормальную жизнь? Северная Двина уже замерзала, и мы должны были успеть на последний пароход. Мама сварила кастрюльку бураков, которые сумела раздобыть, и ночью мы отправились через лес к реке. Днем нас догнала подвода, на которую посадили меня. Трое суток добирались до Верхней Тоймы, двое суток на пристани ожидали парохода. В 34 года мама впервые в жизни получила паспорт и от волнения забыла свою фамилию. Ей казалось, что документ давал ей свободу, из животного превращал в человека.
Пароход и поезд я увидела впервые в жизни. Бураки закончились, и в поезде нас подкармливали пассажиры. Я не знала, что делать с яблоками, а виноград казался мне несъедобным, и я положила ягоды в карман, где они высохли. Я сильного голода никогда не испытывала, ела мало, а мама все шестнадцать суток спала. Иногда просыпалась, ей казалось, что мы уже дома, и она вскрикивала: "Ой, Беларусь моя, Беларусь!" А потом мы приехали в Москву.
- И как вам Москва после лагеря?
- Отец знал, что изголодавшийся человек ничего не соображает, поэтому маме в письме наказывал: "Дочка пусть все время за твою юбку держится!" Я и держалась. Мы попали совершенно в другой мир, очень страшный для меня. Ехали через горки. Мама оставила меня в "комнате ребенка", а сама пошла раздобыть хлеба. А в комнате было много детей, они читали стихи и так красиво разговаривали. Я таких слов не знала, ничего не понимала, поэтому забилась в угол и сидела там, пока мать не пришла.
Кстати, как выяснилось позже, в 1947 году была объявлена "тихая" амнистия, о которой узникам не сообщили, и они продолжали бесплатно трудиться на лесоповале до 1949 года. Потом все-таки информация просочилась в лагерь, и сначала отпустили детей, а потом стали освобождать и остальных с таким "напутствием": "Это тебе за то, что хорошо работал!"
- Долго ли вы привыкали к воле?
- Всю жизнь. У меня и теперь еще комплекс неполноценности, все время кажется, что все люди нормальные, а я одна - не как все и делаю все не так, и все это видят. Я была очень маленькая, худенькая, не имела словарного запаса, поэтому ни с кем не разговаривала, друзей у меня не было. А мама очень боялась ходить по улице, все ждала, что ее снова схватят. Если те, кто вернулся из гитлеровских концлагерей, на Родине чувствовали себя в безопасности, то над нами все время висела угроза. Поскольку репрессии продолжались.
Нужно было на что-то жить, поэтому мама готовила очень вкусные пирожки из картошки: в тертый картофель добавляла отварной, жарила пирожки в жире, парила в чугунке, а потом продавала на Сурожском рынке. Когда на встречу шел милиционер, лицо мамы белело, она хватала меня за руку, и мы убегали, потому что думали, что он идет за нами. Мама до конца жизни испытывала чувство страха.
- Отец тоже боялся?
- Отец не боялся или же просто не подавал вида. Он все-таки мужчина, фронтовик, и уже этим как бы завоевал право на волю. Был такой случай. Мы жили на втором этаже, а на первый к Ольке Тимоховой зашел участковый. А я как раз там была, играла с Олиной дочкой Леной. Участковый стал задавать Ольке вопросы о ее муже, о соседях… Она сидела с белым лицом и твердила: "Ничего не знаю, ничего не знаю, Боже мой, ничего не знаю!" Когда участковый ушел, Ольку забрали в больницу: оказывается, она была беременная, и у нее случился выкидыш.
- Где вы поселились, когда вернулись?
- В комнатушке отцовского брата. Он после войны отыскал жену, и мы жили там впятером. Электричества не было, и я делала уроки при свете керосиновой лампы, стоя на коленях перед венским стулом. Спала под столом. Летом мы жили в сарайчике.
- Соседи знали, что вы - "враги народа"?
- Мы соседям ничего не говорили. В разговорах между собой родители называли Сталина: "Тот, усатый…" - и всю жизнь считали, что он виновник всех несчастий. Когда я поступила в институт, то первым делом пошла в библиотеку, прочитала все труды Ленина и поняла, что главный виновник террора 20-50-х годов - Ленин, который создал преступный режим.
Отец сначала работал в райисполкоме, но когда там узнали о лагере, то его уволили и он устроился кассиром с окладом 260 рублей. Булка в то время стоила 80 рублей. Мама работать уже не могла, легкие ее разрывал кашель, все тело болело. Но главную свою задачу она все-таки успела выполнить.
- Что вы имеете в виду?
- Перед нашим отъездом люди, которые оставались в лагере, просили разыскать родственников и сообщить, живы ли. Попросила ее Мятежиха: "Танечка, отыщи моего сыночка!" В 30-м году она вышла замуж за вдовца Мятежа, и у них родился сынок. А когда их отправили в ссылку, ребенка забрала ее сестра. Вернувшись, мама отправилась в деревню, где раньше жили Мятежи, и выяснила, что сестра Мятежихи умерла, а мальчика забрали в Минск на завод. Она пошла туда, а на заводе решили, что она и есть его мать, и накинулись: "Как вы могли бросить своего ребенка? Он же вором несусветным стал!" Привели парнишку, а он смотрит на маму со страхом, боится, что его арестовывать пришли. Она говорит: "У тебя и мать есть, и отец жив!" А он только молчит и смотрит затравленно. Оказывается, парень так голодал, что начал воровать. Людей тоже понять можно было, они тоже голодали, а он, может быть, последнее у них крал. Мама отцу тогда сказала: "Боже мой! Какие замечательные люди Мятежи, и как хорошо воспитали бы они свое дитя, если бы их не сослали! Но ведь и с собой нельзя было взять его, там он не выжил бы". Так первые месяцы после приезда ходила она по окрестностям Минска, разыскивала родственников заключенных и писала о них ни Охтаму.
- А своих, хотя бы и далеких, родственников удалось найти?
- Весной 45-го, когда снег растаял, мы пошли искать дальних родственников в деревню Малиновка возле Куропат. Родственники, слава Богу, уцелели, спрашивают: "Вы как сюда добрались, через лесок? В этом леске энкэвэдисты в конце 30-х столько людей расстреляли! Ты, Таня, хоть и единственная из своих родственников, но все-таки уцелела, а кто сюда попал, - всех уничтожили". Так что люди, жившие рядом с Куропатами, отлично знали, что там происходило перед войной. А то, что потом власти приплели каких-то немецких евреев, которых якобы расстреляли в Куропатах фашисты, так это самая настоящая ложь, стремление обелить коммунистический режим.
- А после этого вы бывали в Куропатах?
- Я там часто бываю. В Куропатах бывают все, кого наши официальные СМИ называют "свядомыми" и "дикой стаей" - сама это слышала по радио. "Дикая стая" - это молодежь, пенсионеры, порядочные люди всех возрастов - приезжают в Куропаты со всей Беларуси, чтобы сберечь память о том страшном времени. Это истинные белорусские патриоты, которым стыдно, что Минск, претендуя на роль города европейского уровня, не может возвести в Куропатах памятник жертвам политических репрессий.
Мы знаем наперечет все гитлеровские концлагеря, гетто и места массовых захоронений не только в Беларуси, но и на территории Европы. Но о том, где уничтожалось советскими спецслужбами наше мирное население, почти ничего не известно…
- Таких мест в нашей стране очень много. Но они засекречены. Мы знаем только те, что нашли наши люди: в Лошице есть массовые захоронения, в Тевелях возле Минска, в Орше, Могилеве, Гомеле, Пинске, в урочище Цагельная возле Игумена под Червенем… Женщина, которая уцелела после расправы под Червенем, приезжала из Польши, где сейчас живет, и рассказывала, как это было. 26 и 27 июня 1941 года энкэвэдисты выводили из тюрьмы политзаключенных и спрашивали: "За что сидишь?" Умные отвечали: "За воровство". Их отпускали. Тех, кто говорил правду, делили на группы, отводили в сторону и тут же расстреливали. За два дня уйму народу постреляли!
Проклятие Гулага
- Сказались ли последствия ссылки на вашей судьбе?
- Учиться мне было очень тяжело, я ничего не понимала и сидела по два года в каждом классе. Меня по возрасту сразу определили в третий класс, хотя я до этого нигде не училась. Учительница говорит: "Отведите поля!" А я не знаю, что это такое. И вот такой дурочкой сидела за партой до седьмого класса. В седьмом классе чуть-чуть отошла и начала немного соображать. Я очень старалась учиться, потому что понимала, что из-за своей слабости физически работать не смогу. Гуманитарные науки мне не давались, а математика, химия, физика шли хорошо. Потом поступила в институт и успешно окончила его.
- Вы до сих пор испытываете страх?
- Да.
- Чего вы боитесь сейчас? Вы же ведете активную общественную жизнь, участвуете в работе Конгресса демократических сил, манифестациях, занимаетесь правозащитной деятельностью, а для этого в наше время в нашей стране нужно немалое мужество…
- Я боюсь всего, и это, наверное, до конца моей жизни. Если бы я чувствовала, что реабилитация прошла не формально, страх бы, возможно, исчез. Но имена преступников не названы, а укрывать преступников - это преступление. Значит, мы живем при прежней системе, да и в России с приходом Путина, похоже, все возвращается обратно… Я боюсь, что все начнется снова, боюсь, что меня в любой момент могут убить, потому живу на первом этаже. И я никак не могу избавиться от этого страха, живу с ним.
- Думаю, вас можно понять: портреты Сталина над колоннами ветеранов, возлагающих венки к памятнику Победы, появление никому не известной доселе "линии Сталина" и создание там музейного комплекса, заимствование из 30-50-х годов идеологических клише, которые все чаще используются отечественными и российскими СМИ… У разумных людей все это должно вызывать тревогу…
- В прошлом году "Советская Белоруссия" опубликовала материал под названием "Личное дело чекиста Сильвановского", я прочитала и пришла в ужас: палача, выродка пытаются возвести в ранг героя. А ведь лет десять-пятнадцать назад это было невозможно.
- Ваши родители тоже не смогли избавиться от проклятия Гулага?
- Ссылка навсегда искалечила их души. Но, как ни парадоксально, через какое-то время родителям стало не хватать Гулага. Жизнь наша налаживалась, время отодвигало ссылку все дальше, а мать вдруг стала отчаянно тосковать. Она чувствовала себя одинокой, "чужой среди своих", и поэтому пыталась рассказать людям об ужасах гулага, а ей говорили: "Это неправда, такого не могло быть. Почему же из нашей семьи никого не арестовали?" Сначала была надежда, что СМИ взорвутся, открывая правду о Гулаге, но полной, правдивой информации почти не было, а книги писались и фильмы снимались только об узниках гитлеровских концлагерей. Родители не участвовали в праздничных застольях, не понимали, как можно пить, петь, веселиться, когда совсем недавно были уничтожены миллионы людей, причем без всякой причины, просто так, и обычные люди, может быть, даже, соседи стреляли в затылки твоим близким. Родители не понимали радости знакомых по поводу покупки нового шкафа или ковра и были настолько духовно одиноки, что однажды признались друг другу: "Нужно было оставаться на Охтаме, там нас понимали. Может быть, даже лучше было бы погибнуть среди своих, чем жить среди дикарей". Мама решила, что не имеет морального права быть веселой, счастливой, спать на белых простынях, когда ее близкие умирали на нарах от голода. Она убрала с постели белое, застелила ее какими-то серыми тряпками, сказала: "Как стране, так пускай будет и мне!"
- А что стало с домом, из-за которого сослали ваших близких?
- Проблему с возвращением ссыльным их собственности лучше всех решали немцы. Родственница моего отца родила в лагере и сразу же вместе с младенцем умерла, а в ссылке остались три ее дочери, которых удалось вывезти в Беларусь. Одну девочку взяла к себе ее тетка. Когда началась война, она сказала племяннице: "Иди к немцам, проси справедливости". Немец выслушал ее и разрешил ситуацию очень просто: выбросил чужие вещи и вселил девочку в дом ее отца. Сейчас в нем живут ее внуки. А Надя Вазович, возвратившись после ссылки в родной колхоз, устроилась там на работу и попросила вернуть хату. Председатель сказал: "Выкупай!" И она жила в сарае, пока не смогла собрать нужную сумму и выкупить свой собственный дом.
По поводу возврата нашего дома мама обращалась и в сельсовет, и в облоно, поскольку в доме поселили учительницу, и в КГБ ей отвечали: "Не положено!" В 80-е годы она снова умоляла вернуть дом, хотела в нем умереть, ей нагло отвечали: "Было ваше, стало наше!" После смерти родителей уже я пыталась вернуть дом деда. Из Комиссии при Минском облисполкоме по оказанию содействия в обеспечении прав жертв политических репрессий и увековечиванию их памяти мне ответили, что я к числу наследников, имеющих право на возвращение хозяйства моего деда, не отношусь. А народный суд минского района пояснил, что я являюсь всего лишь наследницей второй очереди и права на дом не имею, вот матери его возвратить могли бы. Чтобы прийти к такому заключению, властям нужно было дождаться ее смерти.
- Вы полагаете, что целью репрессий был грабеж?
- Конечно, а иначе все эти массовые убийства просто не имеют смысла. Посудите сами: можно допустить, что в Гулаг людей отправляли. Чтобы превратить в рабов и бесплатно эксплуатировать их труд. Допускаю даже, что режим мог морить их голодом, а когда узники умирали, использовать новых заключенных: так было дешевле, а народа в нашем государстве хватало. Но зачем же в таком случае расстреливать работоспособных людей? Зачем отправлять в лагеря детей и стариков? Это же нахлебники, даже если держать их на самом скудном пайке, да и хлопоты лишние.
А вот если относиться к террору как к самой жестокой форме бандитизма, в котором большевики преуспели еще до революции, тогда все становится на свои места. Почему начинали со священников? Чтобы грабить церкви, где были сконцентрированы большие ценности. И в ссылку отправляли самых трудоспособных, сумевших какое-то добро нажить. А детей убивали и весь род искореняли, чтобы некому было это добро обратно требовать.
- Тогда в эту схему вполне вписываются вроде бы нелогичное истребление вполне трудоспособных людей (чем больше народа будет уничтожено, тем больше можно награбить), и сроки массовых репрессий против крестьян - они вполне позволяли создать халявную материальную базу для будущих колхозов. Вот и ваших родственников в ссылку отправили именно тогда, когда дом уже был построен. Но ответьте мне на такой вопрос: бывшие заключенные нацистских лагерей получают всякие льготы, денежные компенсации от Германии. а какими льготами и доплатами пользуются бывшие узники Гулага?
- Бывшим политзаключенным после реабилитации выдали двухмесячные оклады, исходя из сумм, которые они зарабатывали до ссылки. Суммы эти, как вы понимаете, были смехотворными. Сейчас получаем ежемесячно по полминимальной зарплаты, а льгот у нас, в отличие от россиян, никаких нет. В России их число и размеры зависят от регионов.
Год назад я была в Екатеринбурге. где собирались бывшие узники Гулага. Нас пригласили на открытие мемориального комплекса жертвам репрессий, который представляет собой огромный крест высотой в несколько метров, обнесенный наклонными стенами длиной метров десять и высотой - метров пять. которые соединены как бы тюремными решетками. Весь комплекс занимает территорию площадью примерно в два гектара. на стенах - плиты с фамилиями расстрелянных в 1937-38 годах. всего 18474 человека, из них 359 семей из трех-пяти человек, которые были истреблены полностью. и таблица сделана: убитых, которым еще не исполнилось тридцати лет, - 22% от общего числа, от 31 до 45 лет - 40,5%, до 60-ти - 29,5%, остальных около 10%. как видите, больше всех уничтожено самого работоспособного населения.
Женщина, которая там все знает, рассказывала: "В 62-м году я везла детей из лагеря, смотрю: возле дороги мешки стоят, заглянула, а в них кости. Там дорогу прокладывали и обнаружили останки расстрелянных, привезли их на площадь, захоронили и возвели комплекс". А сторож говорил: "С дороги-то кости убрали, а дальше - валяются, их даже землей не присыпали". Но и за то, что сделано, спасибо, в Беларуси и этого нет. В Екатеринбурге Комиссия по реабилитации очень много сделала. ФСБ сообщила исчерпывающие данные, и на их основании была создана полноценная "Книга памяти". А в белорусскую "Книгу памяти" из всех моих погибших родственников только бабушка занесена.
- Возможно, это объясняется стремлением преуменьшить число жертв?
- Возможно. Кстати, перелистывая "Книгу памяти" свердловской области, я насчитала 205 расстрелянных белорусов. И это только те, чьи фамилии начинались на буквы Л, М, Н, а всего в книге 461 страница. Поинтересовалась и профессиями расстрелянных: лесник, электрик, тракторист, грузчик, пастух, плотник, конюх и так далее. Из интеллигенции всего один инженер. Так что ни о каком обострении классовой борьбы, ни о каких диверсиях или политических заговорах с их стороны речи быть не может.
Что же касается льгот, то бывшие политзаключенные России ежемесячно получают пособие 340 российских рублей, им предоставлен бесплатный проезд в транспорте, вносят они всего 52% от общей платы за квартиру и 50 - за свет, еще какие-то льготы имеют, но это я говорю только о Свердловской области, в других регионах, возможно, по-другому. Такими же льготами пользуются и дети расстрелянных. Может быть, все это и не очень существенно, учитывая, сколько они бесплатно работали на государство, но в Беларуси и этого нет.
- А вы пытались по этому поводу обращаться к властям?
- Мы по разным поводам к властям обращались. В Администрации президента прямо заявили, что заниматься нами никто не будет, поскольку нас очень мало, а скоро и вовсе никого не останется. А нас в Беларуси, и правда, всего несколько десятков осталось.
- Что ж, это вполне по-большевистски: нет человека - нет проблемы.
- В Екатеринбурге нам дали понять, что в нынешнем коду все комиссии по реабилитации жертв политических репрессий прекратят свою работу, и Международной ассоциации жертв репрессий в России как таковой уже не будет. Предполагается в Москве создать музей, и на этом - точка.
- То есть формально все приличия будут соблюдены, но активная работа прекратиться, репрессивные будут уходить из жизни, и события 20-50-х годов поблекнут, словно их и не было… Но ведь самое страшное, что забытое всегда повторяется.
- А чтобы прежние ужасы не повторились, нужно, по-моему, сделать несколько вещей. Прежде всего, определить, что же все-таки это было? Репрессии? Но согласно малой советской энциклопедии, изданной в 1959 году, "репрессии - это карательная мера, наказание, применяемое государственными органами". Политическим репрессиям там вообще определения нет. Но наказание следует только за преступлением, а какое может быть наказание, если преступления не было? И в чем тогда людей реабилитировали? А как назвать массовое уничтожение населения? Террор? Геноцид? Но ведь речь не идет об уничтожении одной расы другою. Может быть, найти для этого более подходящее слово?
Я считаю, что СМИ обязаны активно и объективно освещать события, происшедшие в нашей стране в 20-50-х годах, а в школьные учебники должна быть включена правдивая информация о том времени. Нужно установить День памяти жертв Гулага и внести в белорусскую "Книгу памяти" имена абсолютно всех, кто пострадал от советского террора. Необходимо рассекретить места их захоронений и создать там мемориальные кладбища, обеспечить доступ в архивы. После реабилитации, показывая дела репрессированных, кэгэбисты решали, какие страницы можно смотреть, и закрывали пальцами имена палачей и доносчиков. Такого быть не должно. Нужно принять закон о жертвах советского террора и предусмотреть в нем достойные прибавки к пенсиям за каторжный труд в Гулаге, льготы и компенсации детям репрессированных. А массовое уничтожение людей нужно засвидетельствовать и осудить как преступление против человечества. Самое главное - по всем христианским законам виновные должны покаяться, как это сделала Германия.
- И кто, по-вашему, должен признать себя виновным и покаяться, если СССР уже не существует?
- Но ведь нацистская Германия тоже не существует. Я считаю, что Россия должна попросить прощения у всех народов, присоединенных к ней во времена СССР, за развязанный российско-советским коммунистическим режимом геноцид и выплатить этим народам компенсацию. А первые лица нынешнего политического режима в Беларуси, как преемники коммунистического строя, обязаны покаяться перед гражданами нашей страны в массовом уничтожении собственного народа с 20-х по 50-е годы, а может быть, и не только за этот период. Лишь после этого можно всерьез говорить о достойном будущем наших стран и претендовать на уважение цивилизованного человечества. Анна ВУР
Публікуецца на сайце з ласкавай згоды
Беларускай Асацыяцыі Журналістаў
|
Польскі аўкцыён
