“Дабрабыт дзяржавы трымаецца на працавiтасцi яе Гаспадара i ўсiх яго падданых. Гэтае сцверджанне праверана досведам, а старажытная i новая гiсторыя яго толькi падмацавалi”[1], - этими словами наш земляк Степан Михал Аскерка начинает свои советы королю Пруссии. Апеллировали к экономической истории и те, кто задумывался о проблемах экономики Беларуси в 19 и начале 20 в.  Проверка их взглядов на соответствие теории марксизма-ленинизма сделана в монографии В.Н.Бусько “Экономическая мысль Белоруссии середины ХIХ – начала ХХ в.: Очерки” (Минск., 1990)[2]. Нетрудно догадаться, что такую проверку они не выдержали.

               А что же сами экзаменаторы? Как известно, классики марксизма-ленинизма постоянно обращали внимание на вопросы экономического развития и оставили после себя обобщающие труды в этой области. Но как раз некритическое восприятие этих работ и взглядов, выраженных в них, надолго сковало творческую инициативу отечественных историков, чьи достижения во многом сводились к поиску новых исторических фактов-иллюстраций к ранее созданным схемам, возведенным в ранг официальных исторических доктрин. И если примерно до середины 30-х гг. в исследованиях (работы М.В.Довнар-Запольского, А.Цвикевича, А.Смолича, Д.Дудкова, К.Кернажицкого) еще можно найти следы самостоятельного осмысления историко-экономических проблем, что им и было поставлено в вину органами идеологического и репрессивного подавления, то затем белорусская историография, находясь на периферии советской исторической науки, занималась адаптацией белорусской истории к официальному курсу истории СССР, определенному, в свою очередь, “Кратким курсом истории ВКП(б)”.

               Такое положение объективно сводило труд историка до роли регистратора исторических фактов, иллюстрирующих официальную доктрину. Работы белорусских советских историков могли отличаться богатым фактическим материалом (хорошие тому примеры – монографии М.Ф.Болбаса или В.П.Панютича), но в них отсутствовало понимание самого хода истории. Они отражали исторические итоги, бесспорные сами по себе, а не исторические процессы. Кроме того, национальные, вернее сказать, республиканские историографии развивались под прессингом трудов историков из общесоюзного центра. Общесоюзные, общеимперские, исторические тенденции обязательно должны были присутствовать в истории каждого народа, и если эта история им не соответствовала, то именно она оказывалась проигравшей стороной. Естественно, что вести разговор о национальной исторической модели экономического развития в таких условиях было невозможно. В конечном итоге, все многообразие истории было сведено к поиску предпосылок победоносной социалистической революции, и советские историки экономики немало в этом преуспели.

               Дело доходило до абсурда. Понятно, что именно этим обязан был заниматься И.И.Саладков в своей монографии “Социально-экономическое положение Белоруссии до Великой Октябрьской социалистической революции. (Конец ХIХ – начало ХХ в.)” (Минск, 1957). Однако ведь и Х.Ю.Бейлькин монографию “Сельскохозяйственный рынок Белоруссии 1861 – 1914 гг.”, то есть вполне конкретное историко-экономическое исследование, был вынужден завершить ритуальной фразой: “Развитие сельскохозяйственного рынка свидетельствовало об укреплении капиталистических отношений в земледелии и животноводстве Белоруссии, что в свою очередь создавало объективные предпосылки  для буржуазно-демократической революции и ее перерастании в социалистическую”[3].

               Но даже и на этом фоне своеобразными реликтами свободной исторической мысли выделялись труды Н.Н.Улащика[4] и серия статей В.В.Тимошенко[5].

               Итог не утешает. Целый ряд принципиальных вопросов экономической истории Беларуси конца 18 – начала 20 в. по-прежнему остаётся в разряде дискуссионных или вообще не изученных тем. Так, отсутствуют обобщающие работы по истории внутренней и внешней торговли Беларуси, развития путей сообщения и транспорта, истории промышленного переворота и научно-технических проблемах экономики. Более того, проблемы казалось бы окончательно и бесповоротно решенные белорусской советской историографией, сегодня уже не выглядят таковыми и стремительно перешли в число важных и актуальных исследовательских задач.

               Взялись ли сегодня представители советской школы белорусской экономической истории за разборку этих, по сути созданных ими самими исторических завалов, порожденных идеологическими запретами? Увы, недавняя журнальная полемика Х.Ю.Бейлькина и В.П.Панютича по существу свелась к спору о том, кто более точно цитирует В.И.Ленина, и кто, пользуясь белорусским историческим материалом, способен более правильно интерпретировать его взгляды[6].

               Впрочем, я вполне сознательно стремлюсь избежать здесь био-библиографического подхода и не хочу превратить свое выступление в оценочный перечень имён и названий работ.  Больший смысл сегодня имеет разговор о проблемах. Мне не хотелось бы так же свести свои размышления к заключению: до сих пор все было не то и не так.  Ведь в принципе именно такая формулировка слишком близка к общей смысловой нагрузке всей советской историографии. Нет ничего более печального, чем пинать ногой дохлого льва. Поэтому мне, как вероятно и другим участникам конференции, следует не только найти какой-то баланс между негативом и позитивом, но и сказать о том, что отсутствовало в белорусской советской историографии о том, что, в силу вышеуказанных причин, и, в первую очередь, внеисторического идеологического пресса, под давлением которого работали и работают историки, пока не становилось предметом исторического исследования.

               На мой взгляд, ключевое слово для белорусской историографии последнего десятилетия есть реабилитация. Причем реабилитация не только в узком значении этого слова как конкретное явление в жизни советского общества, а реабилитация в самом широком понимании  как реабилитация тем и форм организации исторической науки. Добавим, что ход исследований по истории репрессий/реабилитации в советском обществе для белорусской историографии последних лет сыграл роль своеобразного индикатора. Появление публикаций о сталинских репрессиях означало сигнал: теперь и о других проблемах нашей истории можно говорить вслух. Как, впрочем, и сворачивание работ по этой тематике, известные нам заморозки после оттепели, пройдя проверку боем, в том числе и на судебных процессах о “фальсификаторах дела Ленина-Сталина”, означали не только реанимацию старых взглядов на эту важную, но, все-таки достаточно локальную на фоне всего исторического процесса тему, но и возвращение на современном этапе развития белорусского общества к старому методу “держать и не пущать”. Не пущать в архив, не пущать в командировку, не пущать на административные должности в исторической науке, держать подальше от государственного печатного станка, от государственной системы стимулирования науки, подальше от “тлетворного влияния Запада”, причем не только тогда, когда этот Запад заокеанский, но даже если это ближайшие “соседи по разуму” (например, Польша).

               Но вернемся к понятию реабилитации, как общему определителю позитивных процессов в белорусской исторической среде последнего десятилетия. Это была и есть реабилитация имён, тем и форм организации исторической науки. Реабилитация имён включает не только показ действовавших в истории лиц, на имена которых ранее было наложено идеологическое табу, но и реабилитацию историков, в том числе и запоздалое открытие исторической науки белорусской эмиграции. Реабилитация тем – это и новое прочтение старых. Самый яркий тому пример – проблема Великого Княжества Литовского. Это и реабилитация, по сути находившихся долгое время под запретом, исторических научных дисциплин, таких как генеалогия или конфессиональная история. По большому счету – это разгосударствление истории, реабилитация свободной исторической мысли, в том числе и исторического информационного пространства: проведение негосударственных научно-информационных мероприятий и несанкционированное “сверху” участие в зарубежных инициативах такого рода, появление негосударственных исторических изданий, причем и на периодической основе, что выводит белорусскую историческую науку на качественно новый уровень.

               Теперь о своем, об историко-экономическом. Если говорить о реабилитации тем, то главной такой темой является история собственности и история рынка и рыночных отношений во всем их многообразии и всех проявлениях.

               А рядом идет персонификация экономической истории: разговор историка о предпринимательстве означает не просто показ человеческого лица экономики, не просто перечисление имен тех, кто ее делал, но и вообще, пожалуй впервые, попытка сделать их, если не такими же героями Беларуси, как князья, полководцы, президенты, религиозные и культурные деятели, то хотя бы поставить их в общий ряд исторических личностей Беларуси

               Персонификация экономики, до сих пор неизвестная в белорусской историографии, вместе с тем означает и решение проблемы, которую не под силу решить экономистам и которая нуждается в исторических подходах и инструментарии историка.

               В заключение о том, что могло бы, на мой взгляд, стать конкретными перспективными темами исследований, которые в итоге имели бы значение не только для белорусских историков, но и для всего белорусского общества.

               Во-первых, это разговор об экономических достижениях Беларуси. Да, именно так, экономические достижения. Ситуация сложилась такая, что именно с точки зрения “топов”, вершин, достижений, мы ведем разговор о белорусской культуре со времён Кирилла Туровского и Ефросиньи Полоцкой, с тех же летописных времен говорим о политической истории Беларуси и на протяжении всего полотна социально-культурной истории ищем в первую очередь яркие, светлые, а не темные краски, пытаемся говорить о победах, а не о поражениях. Зато в экономической истории по-прежнему скованы парадигмой – все экономические достижения Беларуси связаны с советской властью: “Шлях беларускага народа ў савецкi час быў складаным i цяжкiм, хаця яго працоўныя намаганнi, як заўсёды, былi самаадданымi, а плён значны [...] У гiсторыi Савецкай Беларусi, як усяго СССР, было нямала пазiтыўных момантаў. Гэта iмкненне да сацыяльнай абароны насельнiцтва, дзяржаўнае планаванне найбольш важных эканамiчных праграм, урадавы кантроль над развiццём прыярытэтных галiн эканомiкi, што дазволiла стварыць значны эканамiчны, навуковы i культурны патэнцыял, выканаць важныя сацыяльныя праграмы. Шмат што з гэтага страчана цяпер, у час радыкальных пераутварэнняў”[7]. Я цитирую “Нарысы гiсторыi Беларусi“, не самое старое и не самое худшее издание обобщённого курса белорусской истории.

               Как видим, формула “советская власть равна экономическому позитиву” жива, причем раз за разом она подается так: героическим трудом восстановили экономический потенциал. Вот оно достижение, вот она цель: восстанавливать утраченное. Кстати, в этом же русле лежат и современные идеологические установки белорусского руководства. При этом никто не хочет замечать изначального парадокса: если первый белорусский (читай, советский) экономический успех – это восстановление народного хозяйства после гражданской войны, то значит не таким уж плохим было это довоенное хозяйство. Ведь даже спустя более десяти лет, по положению на 1926/27 гг., показатели его уровня производства нам предлагают считать той точкой отсчета, выход на которую равен достижению[8]. Я уже не говорю об устойчивой советской моде сравнения с 1913 г.

               Так какими же были, и, главное, как были получены те экономические достижения, возвратом к которым или превосходством над которыми гордилась советская власть? Вопрос пока остается открытым, хотя его исследование неизбежно заставит историков поразмыслить и над более широкими и не менее острыми проблемами, в частности, над периодически возникающим в общественном сознании вопросом, который в предельно острой форме может звучать так: “Была ли Беларусь колонией? Или это Северо-Западный край? Или, как минимум, национальный регион?”

               Вторая, на мой взгляд, перспективная тема – история городов Беларуси, или история урбанизации Беларуси. Недавняя монография Захара Шибеки “Гарады Беларусi (60-я гады ХIХ – пачатак ХХ стагоддзя)”[9] не только явилась примером фундаментального исследования на эту тему,  новой классикой белорусской историографии, но и как бы повисла в пустоте, которая окружает рамки избранного исследователем периода. В этой пустоте звездами разной величины мерцают отдельные работы Лысенко, Штыхова, Тарасова, Кравцевича, Мелешки, Копысского, Грицкевича, Чепко, Лютого о городах Беларуси, но это лишь звезды и звездочки, светлее от них не становится. Нужен дневной солнечный свет. Комплексное, с большим хронологическим периодом исследование по истории белорусского города, которое выйдет за рамки изучения только экономики городской жизни, ждет своего часа.

               Я думаю, что история еще не заняла надлежащего ей места в системе гуманитарных наук. Как не преодолено и деление наук на “точные” и неточные. Как нет понимания простой истины: все науки точны ровно настолько, насколько точен исследователь. Только такой подход позволяет воссоздать адекватную и объективную картину прошлого и даёт возможность историку выполнить роль последней экзаменующей инстанции в гуманитарных науках и обществе в целом. Вернее даже так: экзаменует история, а историку лишь позволено занести оценку в экзаменационную ведомость.