|
 Динамика экономических реформ
в Центральной и Восточной Европе после возврата левых к властиВиталий Силицкий
политолог
Масштабные экономические реформы в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) проводились в условиях политической демократии. Именно демократизация и низвержение коммунистических диктатур дали шанс на проведение радикальных реформ, а политическая открытость и плюрализм легитимизировали оппозицию реформам, дав ей каналы представительства и возможность принятия решений в сфере экономической политики, в том числе и через механизм выборов. В условиях демократии политика реформ должна опираться на поддержку большинства избирателей – следовательно, по мнению критиков неолиберализма, чрезмерно радикальные преобразования, ассоциировавшиеся с высокой социальной стоимостью и глубоким спадом производства и потребления, неизбежно должны быть блокированы обществом в пользу более постепенного и социально-ориентированного подхода к преобразованиям1 . Поражение на выборах либеральных правительств и приход к власти левых по своей идеологической направленности политических сил, так или иначе ведомых экс-коммунистическими элитами, почти во всех странах ЦВЕ в начале и середине 1990-х гг. казалось, подтвердило правильность этих предположений. Однако, спустя несколько лет, когда срок пребывания у власти экс-коммунистических правительств завершился, становится очевидным, что в большинстве из них возврат левых не привел к изменению основополагающего подхода к реформам, унаследованного от либеральных предшественников. Более того, в большинстве центральноевропейских стран параллельные экономические и политические реформы не вызвали существенных общественных потрясений, а левые партии по примеру “новых лейбористов” и некоторых других западноевропейских социалистических партий заметно “либерализировались”. Это выгодно отличает страны ЦВЕ от республик бывшего СССР, где политическая нестабильность, авторитарные тенденции и откат от либеральных реформ дополняют друг друга в своеобразном порочном круге. Предлагаемая статья является попыткой дать ответы на следующие вопросы: что послужило причиной преемственности неолиберального курса в большинстве стран ЦВЕ и временного отхода от него в некоторых из них; каков был реальный выбор альтернатив для левых правительств и каковы были экономические и политические преимущества продолжения или отхода от реформ для них, для групп социоэкономических интересов, поддерживавших эти правительства, и для общества в целом; наконец, в чем уроки опыта стран ЦВЕ для переходных экономик бывшего СССР, заметно менее реформированных, чем центральноевропейские страны?
Выбор стратегии трансформации: мнимые и реальные альтернативы
Поражение либеральных реформаторов и победа экс-коммунистов в середине 90-х гг. зачастую объяснялись провалом неолиберального курса и тем фактом, что общество предпочитало более “мягкое” вхождение в рынок посредством постепенных преобразований, носящих “социал-демократический” характер. С этими утверждениями вряд ли можно полностью согласиться, хотя, несомненно, тема увеличения социальных расходов и снижения стоимости трансформации для общества доминировала в программах экс-коммунистических левых партий в середине 1990-х гг. Однако, во-первых, “литовский синдром” (так возврат левых был окрещен в литературе) коснулся как тех стран, которые проводили более радикальные преобразования (Польша, Эстония, Словакия), так и тех, в которых возобладал постепенный подход (Венгрия)2 или же радикальные рыночные программы были торпедированы оппозицией до формального перехода власти к экс-коммунистам (Болгария). Очевидно, что критики радикальных реформ недооценили объем потерь для общества в случае проведения постепенных и половинчатых реформ. В то же время реальные преимущества более радикальных и всеохватывающих реформ – исчезновение дефицита, большая доступность потребительских товаров ввиду изменения структуры цен, рост частного сектора и, как следствие, более быстрый переход от спада к динамическому экономическому росту, повышение доходов населения – проявились на фоне углубляющегося спада, растущей безработицы и инфляции в странах, где радикальные реформы были либо отвергнуты, либо свернуты под давлением левой оппозиции на начальной стадии реформирования. Таким образом не оправдалось представление о более мягком переходе в случае постепенного реформирования: на самом деле, спад оказался и более затяжным, и более глубоким3 , что чрезвычайно затруднило обеспечение широкой общественной поддержки подобных “реформ”.
Более того, не оправдались предсказания и о том, что радикальные реформы будут сопровождаться более глубокой дифференциацией между богатыми и бедными. Статистика показывает, что в наиболее продвинутых на пути реформ странах произошёл в 1988-1994 гг. наименьший рост коэффициента Джини.4 Вопреки стереотипам, эти страны не только не допустили снижения своих государственных расходов, но и увеличили их, в первую очередь за счет увеличения выплат на социальные нужды.5 Наоборот, значительное уменьшение расходов государства произошло в менее реформируемых странах. Причин такого парадокса несколько. С одной стороны, уровень расходов на уровне 50-60% ВВП в Вышеградских странах поддерживался из-за сильного общественного давления в пользу сохранения государственных социальных программ; правда, такое положение не было устойчивым, и в дальнейшем доля государственных расходов снизилась. С другой стороны, в странах, где были предприняты и последовательно осуществлены радикальные реформы, а социальные потери уменьшены в результате успешной стабилизации, финансирование социальных программ поддерживалось за счет снижения субсидий предприятиям и увеличения бюджетных поступлений от динамично развивающегося частного сектора, а также переадресации социальной поддержки тем, кто в ней нуждался. В итоге оказалось, что благодаря радикальным реформам Вышеградские страны более соответствуют идеальному типу “социально-ориентированной рыночной экономики”, чем те страны, где половинчатые, непоследовательные реформы привели к более глубокой и продолжительной стагнации, а следовательно, и к упадку социальной сферы ввиду неспособности государства платить по своим щедро розданным обязательствам.
Несмотря на свою очевидную экономическую эффективность и меньшую социальную цену, радикальные реформы проводились далеко не всегда и не везде. Дело в том, что медленные, половинчатые реформы имели свой социальный адрес. В странах с медленным темпом реформ, где экономическое и политическое влияние субъектов старой экономики сохранялось, государство распределяло “частные блага” (субсидии, экспортные и импортные квоты, дешевые кредиты, налоговые льготы) таким образом, что в выигрыше оказывалась не малообеспеченная часть общества, во имя которой реформы замедлялись, а некоторые “группы интересов”, как правило, бывшая хозяйственная номенклатура, работники госпредприятий, а также часть частного сектора с сильными связями в государственной бюрократии. Распределение в пользу этих групп означало попытку политического самосохранения путем получения поддержки наиболее политически влиятельных, а не наименее защищенных социальных групп. Примером могут служить многомиллиардные субсидии (в виде бюджетных ассигнований, дешевых кредитов или невзимания налогов) угольному сектору в Польше в середине 90-х гг., когда сумма неуплаченных налогов восьми шахт превышала все бюджетные расходы на науку.
Итак, вопреки предсказаниям критиков неолиберализма, увеличение роли государства не означало снижения социальной стоимости трансформации, а проведение радикальных реформ не всегда сопровождалось снижающейся ролью государства6 .Поэтому дихотомия между “неолиберальной” и социал-демократической моделями реформирования, часто эксплуатируемая как в академических, так и в политических кругах7 , неадекватно отражает спектр возможных сценариев посткоммунистической трансформации. На мой взгляд, коренной дилеммой и критерием степени прогресса на пути преобразований является не “уменьшение” или “увеличение” роли государства, а характер его поведения в процессе трансформации: будет ли оно стремиться к открытости экономики, устанавливать справедливые “правила игры” при проведении экономических реформ, обеспечивать “общие блага” (макроэкономическая стабильность, гарантии прав собственности, верховенство закона и прозрачность в деятельности государственных учреждений, особенно в процессе приватизации) и определенный уровень адресных социальных гарантий наиболее уязвимой части общества, или же оно станет заложником интересов определенных социальных групп и экономических элит, противящихся либеральным реформам и преследующих свои корыстные цели. Проведение такой политики требует отказа от либеральной стратегии и значительного сворачивания предыдущих реформ; подобный сценарий является наиболее реальным результатом при отказе от радикального реформирования.
Экономическая стратегия, нацеленная на предоставление обществу “общих благ” (public goods), может быть охарактеризована как либеральная стратегия реформ (именно на основе либеральных реформ возможно проведение социально-либеральной экономической политики, в частности путем увеличения социальных расходов в рамках свободной рыночной экономики)8 . Альтернативная либерализму стратегия, преследующая своей целью предоставление “частных благ” (private goods) или избирательной поддержки, в том числе в виде “жестких”, часто законодательно закрепленных гарантий благосостояния тем или иным групповым интересам, как правило, по принципу лояльности, а не эффективности, может быть охарактеризована как государственно-корпоративная стратегия. При осуществлении такой стратегии активная роль государства ведет к легитимизации чрезмерных благ для частных интересов, как правило, в ущерб “публичным благам” и благосостоянию общества в целом9 .
Выбор между стратегиями, ведущими к установлению социально-либеральной или государственно-корпоративной экономики, не соответствует стандартному и стереотипному делению на “левую” (социал-демократическую) и “правую” (неолиберальную) стратегии, так как данная стандартная для установившихся демократий дихотомия представляет собой достаточно узкий выбор альтернатив в рамках неустоявшейся экономической политики. Несмотря на значительные преобразования в первые годы реформ, возможность глубокой корректировки стратегии реформирования и системного поворота оставалась открытой и для экс-коммунистов. Именно на период их правления выпадала очередь многих структурных и институциональных преобразований. Надо сказать, что возможность проведения политики реформ, нацеленной на предоставление “публичных благ”, существенно ограничивается политическими факторами. “Публичные блага” используются всем обществом (в том числе и той частью общества, которая оппозиционно настроена к правительству, обеспечивающему эти блага)10 , в то время как “частные блага” (в нашем понимании – односторонние преимущества, создаваемые командной экономикой) имеют конкретный круг получателей. Поэтому успешная мобилизация антиреформаторской социальной коалиции и ее превращение в политическую силу было более вероятным сценарием, чем мобилизация либеральных реформаторских сил. Возврат левых в середине 90-х гг., казалось, довершал пессимистическую картину. Считалось, что экс-коммунисты, связанные прежними социоэкономическими интересами и пользовавшиеся преимуществами при старом режиме, в новых условиях будут стремиться вернуть себе “частные блага”, а значит, будут продвигаться в сторону государственного корпоративизма, своеобразного симбиоза командной и рыночной экономик. Вероятно, и “литовский синдром” был следствием активизации подобных интересов и их поддержки со стороны левых сил.
Социальная база экс-коммунистических партий
Утверждение, что возврат бывших коммунистов произошел благодаря рекрутированию ими “коалиций госсектора” (подобная интерпретация возврата левых к власти была достаточно популярна среди определенного круга аналитиков), было верным, однако, лишь для некоторых стран ЦВЕ. В действительности социальная база многих “левых” партий не соответствовала подобному стереотипу. Наследницы коммунистических партий в Польше (Союз Демократических Левых (СЛД)) и Венгрии (Венгерская Социалистическая партия (ВСП)), например, сумели получить поддержку не только части рабочего класса или бывшей номенклатуры, но и тех социальных групп, которые не всегда ассоциируются с поддержкой “левых” партий, – частные предприниматели, “белые воротнички”. Такие партии являлись не классовыми, а всеохватывающими (catch-all), напоминающими многоклассовые народные, скорее даже правоцентристские, чем левые, партии в зрелых демократиях. Причин для возникновения именно таких экс-коммунистических партий в отдельных центральноевропейских странах несколько. Во-первых, левым была гарантирована поддержка “старого среднего класса”, возникшего при коммунистическом режиме. Кроме этого, часть коммунистических элит при проведении частичных реформ и экспериментирования с “рыночным социализмом” приобрела опыт работы в рыночной среде и международной торговле, что мотивировало её поддержку рыночных преобразований. Во-вторых, часть традиционно левого электората (например, занятые в госсекторе или пенсионеры) голосовала за праворадикальные популистские партии и поддержка ими левых была исключена по идеологическим соображениям. Распыление политической силы социоэкономических групп препятствовало появлению в этих странах классовых партий; в силу этого наиболее удачливыми партиями становились те, которые придавали более “универсальный” характер своим предвыборным программам и обещаниям, привлекая таким образом на свою сторону и часть либерально настроенных избирателей. Наконец, успешное проведение первой фазы экономических реформ привело к структурным изменениям в экономике, и, вследствие этого, ослабело политическое влияние той части электората и групп давления, которые были связаны со старой экономикой. Эти изменения должны были быть учтены и в избирательной стратегии, и в проводимой впоследствии политике, если левые партии рассчитывали вернуться к власти и удержать её. Универсальные, “всеохватывающие” (catch-all) левые партии оказались наиболее благосклонными к проведению либеральных реформ.
Другая часть экс-коммунистических партий представляла собой коалиции социальных и элитных групп, более враждебно настроенных к либеральным рыночным реформам. В первую очередь это относится к наследницам компартий в Словакии (Движение за Демократическую Словакию (ДДС) и Ассоциация Словацких Рабочих (АСР)11 и в Болгарии (Болгарская Социалистическая партия (БСП)). Социальную базу данных партий составляли в основном низкоквалифицированные ”синие воротнички,” работники госсектора экономики, а также пенсионеры. То же самое можно сказать и о Польской крестьянской партии (ПКП), которая играла роль союзницы правящей партии при коммунистическом режиме. Интересы этих групп были “замкнуты” на госсектор или зависели от распределяющей, интервенционистской роли государства в экономике, так как сами по себе они не были конкурентоспособны в условиях более свободной экономики. В таком же положении находились и бизнес-элиты в номинально частном секторе этих стран, вышедшие из бывшей номенклатуры. В отличие от стран с более длительным периодом экспериментирования с “рыночным социализмом” (Венгрия, Словения, и, в некоторой степени, Польша), благосостояние и положение на рынке номенклатурных бизнес-элит в таких странах, как Болгария или Словакия, зависели в первую очередь от умения “выбить” у государства “частные блага”, такие как лицензии, квоты, монопольные права на торговлю или производство, дешевые кредиты или возможность номенклатурной приватизации и т.д. Таким образом, складывались распределительные коалиции узких, “партикулярных” интересов, ориентированных на сворачивание либеральных реформ.
Внешние ограничения
Противоречие между тем, что политические партии обещали в своих предвыборных программах, и тем, что они реально могли предпринять, придя к власти, во многом было обусловлено воздействием внешних факторов на принятие решений в сфере экономической политики в период трансформации. Возрастанию роли внешних ограничений способствовали следующие обстоятельства:
• углубляющаяся интеграция в мировые рынки, особенно после краха СЭВ в 1989—1991 гг., в результате чего страны ЦВЕ попали под прессинг иностранной конкуренции как на внешних, так и на внутренних рынках и, за редким исключением, стали испытывать острейший дефицит торгового баланса. Часть стран (Польша, Венгрия, Эстония, Словения, и, в данном случае, Чехия) сумели быстро переориентировать свою внешнюю торговлю на Запад. Кроме очевидных преимуществ в виде доступа к рынкам развитых стран, это создало и дополнительное давление на эти экономики. Необходимость конкуренции с западными компаниями, имеющими технологическое и финансовое превосходство, повышала требования как к самим фирмам, так и к правительствам, которые должны были усилить конкурентоспособность реального сектора экономики благоразумной макроэкономической политикой (в первую очередь, это включало укрощение инфляции, сокращение бюджетного дефицита, проведение сдержанной монетарной политики и поддержание реалистичного обменного курса);
• обострение для некоторых стран проблемы внешней задолженности и необходимость расчета как с официальными, так и с частными кредиторами. Некоторые страны ЦВЕ (Венгрия, Болгария, Польша) накопили за годы коммунизма и в первые годы реформ такие объемы внешнего долга, что по показателю на душу населения они занимали первые места в мире. Способность государства к выплате внешнего долга имела прямое воздействие на уверенность инвесторов в данной экономике и на доступность капитала для дальнейшего заимствования и инвестиций. Естественно, стран с низким уровнем внешней задолженности (Словакия, Литва, Румыния) эта проблема мало касалась: наоборот, капитал частных и официальных кредиторов часто использовался для займов и покрытия убытков неконкурентоспособных компаний и секторов экономики;
• необходимость поддержки отношений с международными финансовыми организациями и прежде всего с МВФ, чей вердикт относительно здоровья или нездоровья экономики имел огромное значение для создания благоприятного (или неблагоприятного) отношения к той или иной стране мировых финансовых и торговых кругов, что в значительной мере определяло перспективы развития в большинстве своем чрезвычайно открытых экономик стран ЦВЕ;
• начало процесса интеграции стран ЦВЕ в Европейский Союз, Евроатлантические структуры и торговые блоки. Членство во всех этих организациях было бы невозможным без всеобъемлющих реформ либерального характера. Главным требованием к странам, надеющимся на членство в ЕС, было и остается становление “функционирующей рыночной экономики,” основанной на частной собственности, свободе предпринимательства и верховенстве закона. Так, например, соглашение об ассоциированном членстве в ЕС предполагало проведение 899 институциональных реформ в таких сферах, как социальное обеспечение, антимонопольная политика, авторские права и т.д. Комплекс макроэкономических мер предполагал резкое сокращение дефицита бюджета и совокупного государственного долга, снижение инфляции и процентных ставок до среднего уровня стран ЕС. Только в этом случае перед восточноевропейскими странами открывалась возможность вступления в Европейский валютный союз.
Итак, к тому времени, когда либеральные реформаторы стали терять популярность среди избирателей, внешние ограничения явились мощным фактором, подталкивавшим новые правительства не только к продолжению, но и к углублению либеральных реформ. Внешние ограничения были следствием углубившейся за годы реформ интеграции стран ЦВЕ в мировую экономику, их стремления добиться вступления в престижные мировые организации. В большинстве стран население положительно относилось к перспективе “возврата на Запад,” и в особенности к членству в ЕС. Более того, интеграция в мировую экономику посредством торговли и инвестиций, вступления в ЕС, ОЭСР и другие подобные организации создавали условия для долговременного и динамического роста в странах ЦВЕ, что само по себе подталкивало правительства, включая контролируемые бывшими коммунистами, следовать неолиберальным рецептам, предписываемым извне МВФ или Евросоюзом. Отказ же от реформ мог привести к разрыву или понижению уровня взаимоотношений с западными странами и международными организациями. Цена потенциального разрыва как в плане долгосрочного экономического роста, так и в отношении политических перспектив тех правительств, которые допустили бы такой разрыв, была потенциально велика. Подобное могло бы себе позволить правительство, опиравшееся на социальные группы и “группы интересов”, которые проиграли бы в случае интеграции в западные рынки, политические структуры и институты.
Как правило, под более жесткие внешние ограничения попали те страны ЦВЕ, которые уже были глубоко интегрированы в рынки высокоразвитых индустриальных стран, накопили за годы реформ значительный внешний долг, испытывали существенный дефицит платежного баланса и установили на достаточно высоком уровне отношения с Евросоюзом (т.е. стали ассоциированными членами ЕС). К этому кругу стран можно отнести Польшу, Венгрию и, в отношении внешнего долга, Болгарию. Кроме этого, более восприимчивы к неолиберальным рецептам были те страны, которые стремились интегрироваться в Европу по геополитическим соображениям. Наиболее остро проблема национальной безопасности в середине 90-х гг. стояла перед Латвией и Эстонией, ввиду чрезвычайного обострения отношений этих стран с Россией. Менее жесткие ограничения и, следовательно, менее сильную мотивацию по продолжению неолиберальных реформ испытывали экс-коммунистические правительства в странах, которые были слабее интегрированы в мировую экономику, не испытывали острых проблем с внешним долгом и платежным балансом. Эти страны позднее других стали ассоциированными членами ЕС. К ним можно отнести Словакию, Литву и балканские страны.
Разница в силе внешних ограничений, разнородность социоэкономических коалиций, рекрутированных экс-коммунистическими партиями, и различная степень реформированности экономик оказали после возврата левых определяющее воздействие на скорость и характер проводимых ими реформ.
Радикализация либеральных реформ: Венгрия
Венгерская Социалистическая партия вернулась к власти после четырехлетнего перерыва в 1994 году. Она сменила коалицию трех правых консервативных партий. Как ни парадоксально, консервативная коалиция крайне медлительно и непоследовательно проводила экономические реформы. Несмотря на очевидные успехи в приватизации, структурной перестройке и привлечении иностранных инвестиций, консерваторы, по сути дела отказались от глубоких изменений в бюджетно-финансовой политике. Более того, они сохранили чрезвычайно высокий уровень социальных расходов, что привело к взрывному росту бюджетного дефицита и внешнего долга: почти 30% бюджета страны уходило в 1995 на выплату долгов. Рост социальных расходов, однако, не уберег консерваторов от поражения на выборах, так как победившие социалисты обещали еще большие расходы! До поры до времени обслуживание внешнего долга не вызывало проблем ввиду достаточно мощного экспортного потенциала страны, положительного сальдо платежного баланса в начале 1990-х гг., наличия спроса на венгерские товары за рубежом и доступности дешевых займов от официальных кредиторов (т.е. всего того, что я называю мягкими бюджетными ограничениями). В 1993—94 гг., однако, внешние ограничения ужесточились: чрезмерное заимствование привело к увеличению обязательств по долгам, экономический спад в ЕС – основном торговом партнере Венгрии – привел к росту торгового дефицита, проводимая годами политика жесткой привязки обменного курса довела дефицит текущего счета до катастрофической отметки. Ухудшение макроэкономических показателей, в особенности тех, которые ассоциируются с внешними ограничениями, привело к тому, что внешние силы (МВФ, ЕС, правительственные и частные кредиторы) поставили вопрос о пересмотре экономической политики как раз тогда, когда бывшие коммунисты формировали правительство.
Определение экономической стратегии было затруднено соперничеством всевозможных интересов внутри соцпартии, где сосуществовали мощные консервативная и реформаторская фракции: первая выступала за более радикальные, неолиберальные реформы, вторая – за продолжение де-факто социал-демократической политики. Бизнес-элиты внутри ВСП, связанные с иностранными инвесторами и экспортным сектором, были не против продолжения реформ, в то время как профсоюзы жестко выступили против соблюдения бюджетной дисциплины и приватизации. И реформаторы, и консерваторы обладали возможностью заблокировать неудовлетворявшие их решения. Это приводило к нерешительности и стагнации в принятии решений. И все же реформаторская фракция обладала большим потенциалом “навязать” свою стратегию, так как она могла получить поддержку от партнера по правящей коалиции – Свободных демократов. Эта либеральная партия была приглашена социалистами в правительство несмотря на то, что они имели абсолютное большинство в парламенте. Таким образом социалисты пытались избежать полной ответственности за непопулярные меры, которые им, возможно, пришлось бы предпринять. Сам по себе факт социал-либеральной коалиции, в которой участвовали бывшая правящая партия и партия бывших диссидентов, свидетельствовал о реформаторской направленности венгерских экс-коммунистов.
Однако переход к более радикальным мерам в области экономических реформ был бы вряд ли возможен без усиления внешнего давления. В начале 1995 года стране было отказано в новых кредитах до принятия жесткой программы стабилизационных мер, направленных на улучшение платежного баланса. Ситуацию обострил финансовый обвал в Мексике в конце 1994г., поскольку макроэкономические показатели двух стран в целом совпадали. Начался массовый отток капитала из страны. Перспектива вступления Венгрии в ОЭСР и дальнейшей интеграции в Евросоюз стала проблематичной. Последняя попытка спасти ситуацию и продолжить политику высоких расходов была предпринята премьер-министром Дьюлой Хорном, который пытался использовать свой личный международный авторитет для “выбивания” новых займов, в первую очередь у немецких кредиторов и Евросоюза.12 Однако последние проявили несвойственную им твёрдость, потребовав принятия программы стабилизационных мер, одобренной МВФ. После долгих колебаний и позиционной борьбы в правящей коалиции в марте 1995 была принята программа жестких стабилизационных мер, которые включали резкое сокращение бюджетных расходов, девальвацию форинта, ограничение денежной эмиссии и массированную приватизацию.
В результате предпринятых мер страна в три раза сократила дефицит госбюджета, уменьшила внешний долг на треть, привлекла миллиарды долларов новых иностранных инвестиций, резко увеличила объем экспорта и почти полностью передала промышленность в частные руки. Пожалуй, даже Маргарет Тэтчер позавидовала бы рыночному радикализму венгерских социалистов! Успехи в макроэкономической стабилизации были достигнуты за счет резкого (почти на 20% за два года) падения реальной зарплаты и социальных выплат. Однако экономический рост в 1997—98 гг. сделал возможным повышение реальных доходов и несколько смягчил политическую цену жестких стабилизационных мер для правящей коалиции. Пожалуй, одним из наиболее существенных результатов пребывания социалистов у власти была приватизация, в ходе которой иностранные инвесторы завладели 70% всей продававшейся государственной собственности. Это не только обеспечило валютные поступления, необходимые для погашения внешнего долга, но и исключило возможность широкомасштабной номенклатурной приватизации.
Программу жестких неолиберальных реформ оказалось возможным “протащить” в условиях многопартийной демократии через социалистическое большинство в парламенте. Тому было несколько причин. Во-первых, реформаторы переиграли левацки настроенные фракции в коалиционной борьбе. Во-вторых, политика либеральных реформ, несмотря на свой “универсалистский” характер, предоставила определенные преимущества для бизнес-элит, связанных с правящей коалицией. Так, сокращение бюджетного дефицита и снижение процентных ставок, девальвация национальной валюты и повышение конкурентоспособности экспорта, почти полная приватизация банковского сектора и значительное увеличение капитала банков за счет средств иностранных инвесторов в первую очередь поставили в выигрышное положение ту часть венгерской экономики, которая была более открыта и ориентирована на внешний рынок и контролировалась в Венгрии бывшими коммунистами (в то же время так случилось, что бизнес-элиты, чьи интересы были “завязаны” на менее конкурентоспособную и открытую часть экономики, оказались заангажированы правоконсервативными партиями). В-третьих, коалиция либералов и социалистов, будучи поддерживаемой широкой гаммой социоэкономических интересов, избежала чрезмерной зависимости от узких лоббирующих специальных интересов. В результате комбинация жестких внешних ограничений и широкий, универсалистский характер правящей коалиции привели к ускорению и радикализации экономических реформ при экс-коммунистическом правительстве. Приход социалистов к власти сопровождался комментариями типа ”добро пожаловать назад, Ленин”13 . Назад пожаловал, как оказалось, скорее Милтон Фридман.
Торможение реформ: Польша
В конце 1993 г. правительство, в котором доминирующее положение занимали партии, считавшиеся либеральными наследниками “Солидарности”, – Демократический Союз и Либерально-Демократический Конгресс, сменила победившая на выборах коалиция партий, которые правили в Польше под несколько другими именами в течение 40 послевоенных лет: Союз левых демократов (СЛД), наследник компартии, и Польская Крестьянская партия (ПКП). К этому времени польская экономика внешне уже мало напоминала агонизирующую экономику конца 1980-х гг. Несмотря на улучшающуюся экономическую ситуацию, новое правительство столкнулось с обстоятельствами, которые влекли за собой жесткие внешние ограничения в сфере экономической политики. Как и в случае с Венгрией, страна стояла перед необходимостью выплаты как внешнего, так и внутреннего долгов, снижения дефицита платежного баланса и ускорения институциональных преобразований для быстрейшего вхождения в ЕС и ОЭСР. Скорейшая интеграция в европейские структуры требовала глубоких и эффективных преобразований, таких как пенсионная реформа, реструктуризация промышленности и приватизация банков. Во многих этих сферах реформы были заторможены по политическим причинам в 1989—93 гг. Приход к власти левых, казалось бы, обещал еще большее торможение этих реформ по той причине, что значительная часть их электората была заинтересована в сохранении элементов командной экономики. Так, унаследованная ещё с коммунистических времен пенсионная система создавала преимущества для бывшей номенклатуры, которая практически полностью голосовала за СЛД; реструктуризация тяжелой промышленности неизбежно могла бы привести к увольнениям и к конфликтам с теми профсоюзами, которые поддерживали левых. Это оттолкнуло бы от экс-коммунистов часть “синих воротничков,” которые проголосовали за них, а не за “Солидарность”. Проведению банковской реформы противились промышленное и аграрное лобби, связанные с партнерами по коалиции.
Однако противоречия между внешними ограничениями и интересами экс-коммунистов были в действительности не столь острыми. Значительная часть правящей коалиции, в первую очередь большинство фракции и руководства СЛД, оказалась благосклонна к либеральным реформам. Как и в случае с Венгерской соцпартией, её польские коллеги получили широкую поддержку от различных социальных групп, включая средний класс и частных предпринимателей, избежав, таким образом, жесткой “привязки” своей политической судьбы к наиболее антиреформаторской части электората. СЛД поддерживалась также “номенклатурными капиталистами” и, что характерно, той частью бизнес-элит, которые были связаны с конкурентоспособными отраслями экономики, ориентированными на внешний рынок. В связи с этим радикальные реформы не могли вызвать серьезных нареканий у СЛД: очень часто эта партия, когда дело доходило до рассмотрения экономических вопросов в парламенте, блокировалась по тактическим соображениям с либералами Бальцеровича.
Иным образом обстояло дело с Польской крестьянской партией (ПКП). Социальная база ПКП почти целиком находилась в сельской местности. Сельскохозяйственный сектор в Польше, несмотря на существование фермерской системы, даже при коммунистах был неконкурентоспособен: четверть рабочей силы страны, задействованная в сельском хозяйстве, производила лишь 6-7% ВВП. Поэтому давление на правительство со стороны ПКП с целью проведения протекционистской политики и субсидирования сельского хозяйства было сильным. Более того, ПКП поддерживали бизнес-элиты, влияние и позиции которых на рынке в первую очередь зависели от государственного фаворитизма (квоты, предоставление монопольных прав и государственных контрактов, преимущества при приватизации и т.д.). Кроме этого, сфера деловых интересов ПКП распространялась, помимо агробизнеса, на нефтяную, военную промышленность и на некоторые другие отрасли. Установление политического патронажа в экономике было выгодно как экономическим, так и политическим элитам: первые получали возможность использования ресурсов государства для выживания в рыночной среде, вторые – финансовую поддержку для ведения политических кампаний. Одной из форм этого союза было создание “гибридных структур,” или полугосударственных, получастных конгломератов, концернов, холдингов и т.д. Подобные структуры создавали возможность трансфера финансовых ресурсов и собственности из государственной казны в “партийные кассы.” Большее усердие в создании гибридных структур в Польше проявляла именно ПКП. Фирмы, связанные с СЛД, обладали достаточным капиталом, чтобы участвовать в приватизации на равных со всеми условиях.
Экономическая стратегия правительства СЛД—ПКП в Польше характеризовалась постоянной борьбой интересов между партнерами по коалиции. СЛД, придерживаясь более либерального курса, выступала за политику сокращения инфляции и дефицита, ускоренную и эффективную приватизацию и за более быстрые структурные преобразования. ПКП старалась блокировать большинство этих мер. Конфликты между партнерами по коалиции иногда приводили к правительственному кризису. В результате ПКП, будучи в меньшинстве в правительстве, как правило, уступала, но при условии предоставления определенных уступок: так, в бюджетной политике сельскохозяйственные субсидии урезались в последнюю очередь, приватизация банков и компаний, контролируемых ПКП через союзные с ней бизнес-группы, откладывалась на более поздний срок и т.д.
Реформы буксовали тогда, когда интересы ПКП и ортодоксальной части СЛД совпадали и они вместе выступали против реформаторского крыла СЛД. Так, частичная приватизация пенсионных фондов длительное время блокировалась подобным межпартийным антиреформаторским альянсом; приватизация банков и трансформация естественных монополий (в первую очередь, нефтеперерабатывающего сектора) споткнулась о соперничество групп интересов, связанных с бывшей номенклатурой. В результате приватизации в Польше выкристаллизовались три интересные тенденции. Во-первых, партнеры по коалиции буквально вставляли палки в колеса друг другу, когда одна из сторон пыталась взять под свой патронаж ту или иную фирму, банк или целый сектор экономики. В частности, политики СЛД препятствовали “приватизации,” при которой акции госпредприятий передавались в холдинги, контролируемые ПКП (попытки такой “приватизации,” например, осуществлялись в нефтеперерабатывающем и химическом секторах), вплоть до того, что многие компании, в пику партнеру по коалиции, продавались зарубежным инвесторам. Свои интересы в бизнесе СЛД защищала созданием менее обширного и менее зависимого от поддержки государства круга компаний и банков, которые выполняли роль “партийной кассы” (т.е. использовались для финансирования предвыборных кампаний или деловых операций наиболее тесно связанных с СЛД фирм). ПКП же пыталась поставить под свой контроль некоторые секторы экономики с целью масштабного “подкупа” избирателей и групп интересов для упрочения своей социальной базы. Во-вторых, некоторые проекты “номенклатурной приватизации” были отброшены под давлением извне. В частности, под давлением ЕБРР и официальных кредиторов правительство СЛД—ПКП отказалось от попытки создания банковских групп под контролем “номенклатурных” банков. В-третьих, угроза “номенклатурной” приватизации вела к тому, что даже профсоюзы (в особенности “Солидарность”) выступали в поддержку продажи собственности иностранным инвесторам, видя в ней меньшее зло (такую позицию, в частности, “Солидарность” заняла при попытке приватизации издательского концерна “Ruch” и страховой компании PZU S.A. фирмами, связанными с СЛД).
В целом, правительство СЛД—ПКП замедлило процесс трансформации по сравнению с правительствами “Солидарности”, не изменив, однако, характера самого процесса трансформации экономики. Сохранение в целом либерального курса было, с одной стороны, обусловлено внешними факторами, с другой – стало результатом неспособности коалиции выработать альтернативную стратегию реформ из-за постоянных внутренних противоречий.
Откат к “государственному корпоративизму”: Словакия и Болгария
Отказ от либеральной стратегии реформирования и попытка проведения политики, нацеленной на утверждение “государственно-корпоративной” экономики, были осуществлены в Словакии и Болгарии. В этих двух странах экс-коммунистические правительства были поддержаны так называемыми “коалициями госсектора” (popular sector coalitions), состоявшими из работников госпредприятий, бюджетной сферы, пенсионеров, управленческой элиты госсектора и части госаппарата14 . Средний класс, мелкие предприниматели и другие социальные группы, поддерживавшие либеральные реформы, в массе своей голосовали за правоцентристскую оппозицию, разрозненность которой облегчила победу экс-коммунистам.
Политика субсидий, дешевых кредитов и отказа от приватизации была наиболее привлекательна для “коалиций госсектора.” В обоих странах произошел резкий рост дефицита бюджета и текущего счета. Наряду с ростом открытого субсидирования, одной из форм неявного дотирования госсектора, стала политика прощения задолженности по налогам. Структурная перестройка заменялась предоставлением статуса “стратегических компаний”, что узаконивало предоставление “частных благ” тем, от кого правительства рассчитывали получить голоса и финансовую поддержку. Приватизация проводилась таким образом, что собственниками в первую очередь становились “группы интересов”, связанные с правящими партиями. В Словакии, в частности, большинство наиболее прибыльных и конкурентоспособных фирм со значительным экспортным потенциалом было продано за бесценок политическим соратникам премьер-министра В. Мечьяра. Это нанесло ущерб экономике, так как, с одной стороны, страна практически не получила доходов от приватизации, а с другой, – неэффективное управление новыми собственниками, не имевшими средств для инвестиций, вело к новым заимствованиям извне. Путем создания промышленных групп к подобным фирмам “привязывались” неконкурентоспособные предприятия, в первую очередь тяжелой и оборонной промышленности, которые таким образом спасались от банкротства.
Похожие тенденции наблюдались и в Болгарии, где в привилегированное положение была поставлена группа компаний (“группа Орион”), наиболее близких к БСП и её лидеру Ж. Виденову. Фаворитизм и клиентилизм в области приватизации, кредитной политики, выдаче лицензий, субсидировании и т.п. фактически превратились в легализованную коррупцию.
Откат от либеральных реформ закончился в Болгарии сравнительно быстро, в начале 1997 г., после падения правительства социалистов. Тут свою роль сыграли более жесткие, чем в случае со Словакией, внешние ограничения, в первую очередь – проблема внешнего долга. Правительство социалистов стояло в 1996 году перед дилеммой: обслуживать десятимиллиардный долг или накачивать экономику субсидиями и дешевыми кредитами. Попытка делать и то и другое одновременно, вкупе с блокированием новых займов (по причине отсутствия сколь-нибудь вразумительной стабилизационной программы), привела к финансовой катастрофе и гиперинфляции. Массовый всплеск недовольства в обществе привел к политическим потрясениям, которые похоронили и правительство Виденова, и его популистский эксперимент.
В Словакии отсутствие крупного внешнего долга, незначительная открытость западным рынкам товаров и капиталов и относительно благополучное состояние как экономики в целом, так и платежного баланса давали возможность решать проблемы заимствования в бюджетной сфере, денежной политике и в области приватизации. Это создавало запас прочности для правительства, и его экономическая политика государственного корпоративизма, сопровождавшаяся авторитарными тенденциями в политической сфере, не претерпела значительных изменений до осени 1998 года, когда “красно-коричневая коалиция” была отстранена от власти коллективными усилиями разношерстной оппозиции, включавшей либералов, христианских демократов, партии национальных меньшинств, а также наиболее цивилизованный и реформировавшийся осколок бывшей компартии.
Выводы и уроки
Итак, вероятность продолжения либеральных реформ была более высокой в тех странах, где “левые” не только осознали необходимость таких реформ, но и нашли баланс в процессе определения своей экономической стратегии между экономической рациональностью и политической целесообразностью. Последняя включала в себя как желание заручиться поддержкой тех слоев общества, которые ориентировались на либеральные реформы, так и стремление извлечь определенную экономическую выгоду (т.е. использовать возможности, предоставляемые рыночной экономикой) для самих себя. Внешние ограничения, где они были достаточно сильны, играли роль своеобразного стимулятора, который подталкивал левые правительства к продолжению курса своих предшественников. Наличие мотивации к проведению реформ было более сильным в том случае, если данная страна уже проделала значительный путь реформирования и создала фундамент новой экономики, который обеспечивал динамичный и устойчивый рост. Как правило, более радикальные реформы на начальном этапе также способствовали появлению новых и уменьшению влияния старых социоэкономических интересов, а также создавали новые возможности для части номенклатурных политических и экономических элит, которые, как ни странно, в большей мере, чем другие слои общества, были способны адаптироваться к условиям конкурентного рынка. В таких странах, как Венгрия и, в меньшей степени, Польша, рекрутирование “коалиций госсектора” было крайне затруднено тем, что социальная структура общества этих стран уже претерпела коренные изменения. Более того, в тех странах, где реформы уже приносили плоды, левые, как, например, и в Великобритании, после прихода к власти сохраняли основные подходы, унаследованные от предшественников, с тем, чтобы приписать себе дальнейшие успехи. Напротив, там, где структура социоэкономических интересов была законсервирована и социальная база для этатистской политики сохранилась (Болгария), стал возможным возврат к власти более консервативных экс-коммунистических сил, ориентировавшихся на государственно-корпоративную экономическую модель. Словакия представляла промежуточный случай, где, несмотря на радикальные реформы в 1990—92 гг. и в 1994 году, бывшие коммунисты смогли максимально использовать поддержку наиболее антиреформаторски настроенной части общества и создать “красно-коричневую коалицию”, опиравшуюся на госсектор. Наконец в Болгарии, перед возвратом БСП к власти, “коалиция госсектора” была легко создана бывшими коммунистами по причине медленных преобразований в стране. В связи с этим можно сформулировать вывод о том, что каждый тип экономической стратегии создаёт для себя соответствующую социальную базу, позволяющую ему воспроизводиться даже при смене власти. Соответственно, в случае последовательного проведения либеральных реформ, создается социальная база и для их продолжения и углубления, вне зависимости от того, какого цвета знамена у правительства, приходящего на смену первоначальным реформаторам. Очевидно, что судьба реформ была в большей безопасности в тех странах, где у левых сложилась мотивация к их продолжению, чем там, где левые не допускались к власти, а правительство использовало различные методы задабривания населения и раздаривания своим сторонникам “частных благ”, парализуя процесс реформ для того, чтобы удержаться у власти.
Необходимо отметить важность некоторых институциональных факторов для политической возможности проведения либеральных реформ. Социальную базу для проведения политики, направленной на предоставление “общих благ”, могло составить лишь общество в целом. Поэтому “всеохватывающая” структура поддержки некоторых посткоммунистических партий как раз и представляла собой своего рода слепок со всего многообразия общественных интересов, которые не могла бы примирить политика, нацеленная на “частные блага” (государственно-корпоративная политика). Очевидно, что парламентская система с партийным принципом формирования правительства наиболее способствовала приходу к власти подобным образом структурированных социальных коалиций и, следовательно, увеличивала шансы на проведение радикальных реформ.
Опыт правления левых свидетельствует, что отказ от проведения либеральных реформ не являлся свидетельством того, что их политика стала более социально ориентированной. Напротив, уплата ренты мощным “группам давления” (путем увеличения налогов, субсидирования неконкурентоспособных секторов, торможения пенсионной реформы и массовой приватизации) имела достаточно высокую социальную цену, так как её оплачивало общество в целом. Увеличение распределительной, партикулярной роли государства в процессе трансформации вело не к уменьшению, а к увеличению социальной цены реформ. Более того, расходы на социальные нужды по отношению к ВВП снизились перед возвратом левых во многих странах ЦВЕ, причем вне зависимости от состояния экономики. Поразительно, что популярность экс-коммунистических партий мало зависела от их внимания к социальным нуждам.
Как это ни парадоксально, снижению социальной цены трансформации в странах ЦВЕ, прошедших через “литовский синдром”, способствовало давление в процессе реформ со стороны внешних сил, которые традиционно ассоциируются, особенно в среде критиков неолиберализма, то с чрезмерной жесткостью, то с невниманием к социальным проблемам. Страны, в которых вмешательство международных финансовых организаций, инвесторов, кредиторов и ЕС приводило к ужесточению финансовой дисциплины и препятствовало неэффективной приватизации, создали основы для сбалансированного экономического роста и перенесли кризис, начавшийся в 1997 г., с наименьшими потерями. Наиболее показательной оказалась роль внешнего давления в процессе приватизации и структурных преобразований. Недопущение номенклатурной приватизации и образования неэффективных, гибридных форм собственности, поощрение тех методов приватизации, которые приводили к возникновению “реальных собственников,” в первую очередь из числа иностранных инвесторов, привели к тому, что бывшие госпредприятия получили инвестиции и эффективное управление, а это имело определенные политические последствия. Процесс реформ, а в дальнейшем и вся экономическая политика подверглись значительной деполитизации, так как государство лишилось многих рычагов воздействия на экономику в политических целях15 . Воспрепятствование номенклатурной приватизации снизило вероятность создания олигархических структур, жестких связей между бизнесом и политикой, характерных для авторитарной государственно-корпоративной модели экономики.
Наконец, можно прийти к выводу, что шансы экс-коммунистов на долговременное политическое выживание увеличивались в тех случаях, когда они проводили радикальные либеральные реформы и стремились расширить свою социальную базу, не ограничиваясь “коалициями госсектора”. В Польше и Венгрии левые партии, несмотря на проигрыш правоцентристским коалициям в 1997—98 гг., не только не потеряли, но и увеличили свою долю голосов избирателей (в случае с СЛД она возросла с 20% в 1993 до 27% в 1997 г). Напротив, потерпели сокрушительное поражение именно антилиберальные партии, такие как ПКП в Польше (15% в 1993 и 7,8% в 1997 г.), БСП в Болгарии (44% в 1994 и 19% в 1997г.), ДДС (34% в 1994 и 27% в 1998г.) и АСР в Словакии (8% в 1994 и 2% в 1998г.). Очевидно, что избиратели на своем опыте познали цену отката от реформ и преимущества их продолжения, “простив” при этом либерально ориентированным экс-коммунистическим партиям расхождение их лозунгов с реальной практикой. Здесь можно проводить параллели со странами бывшего СССР, где ортодоксальные коммунисты прямо ратуют за возврат к командной экономике и при этом увеличивают свою популярность. Отчасти популярность ортодоксов можно объяснить тем, что в таких странах, как Россия, в меньшей степени Украина и даже Беларусь (до 1994 г.), политика, направленная на установление наименее эффективной для общества государственно-корпоративной модели, осуществлялась с самого начала реформ, что исключало возможность создания широкой социальной базы для либеральных реформ. Более того, политика государственного корпоративизма проводилась под постоянные разговоры о радикальных реформах, и часто (как в случае России) это делали имиджмейкеры, именовавшие себя либералами. Это вело к дезориентации общественного мнения, которое начало винить во всех бедах как экономический либерализм, так и его отсутствие16 . Очевидно, что возврат к либеральным ценностям и в обществе, и среди элит в этих странах может наступить только после долгого и болезненного экспериментирования и накопления негативного опыта проведения антилиберальной политики. Пример Болгарии показывает, что переориентация сознания может наступить только после экономической катастрофы и социального взрыва. В большинстве стран ЦВЕ такой сценарий был исключен тем, что после успешного проведения либеральных реформ часть самих бывших коммунистов была “обращена” в либеральную веру.
***
Положительный опыт стран ЦВЕ, где либеральные реформы пережили и политические потрясения, и, на определенном этапе, недоверие со стороны общества, является в своем роде зеркальным отражением отрицательного опыта многих стран СНГ, скатившихся к государственно-корпоративной экономике со всеми ее атрибутами, такими как неэффективность, клиентилизм, коррупция, слабость правительства перед давлением распределительных коалиций и чрезвычайно высокая цена, которую платит общество за такую политику. В частности, опыт Беларуси показал, что отсутствие должного прогресса на стартовом этапе реформ является той основой, на которой формируются и консолидируются силы, направленные на сворачивание даже самых зародышевых реформаторских начинаний. Беларусь в первой половине 1990-х гг. – это страна без должного опыта реформирования, без осмысленной стратегии реформ, без реальных внешних ограничений (разве что со стороны далеко не либеральной России, которые, впрочем, легко смягчались политическими интеграционными кампаниями), страна, которая не прошла через период реального (или какого бы то ни было) отстранения старых политических и экономических элит от власти. Поэтому в Беларуси проблема адаптации старых элит к новым экономическим и политическим реалиям вне власти (а именно это было отправной точкой, с которой началось в ЦВЕ примирение экс-коммунистов с реформаторами) просто не существовала. В результате последовательного проведения политики медленных реформ, приведшей страну к экономической катастрофе, и произошло формирование социальной базы для сворачивания реформ. Нелишне заметить, что поддержка и президента, и его курса со стороны “коалиций госсектора” была очевидной. Именно наиболее низкоквалифицированные работники государственных предприятий (включая работников находящегося под государственным контролем сельскохозяйственного сектора), а также зависящие от государственного распределения социальные группы с наибольшей готовностью поддержали призывы “запустить заводы” и вернуться в “славное” прошлое. Отличие Беларуси от стран ЦВЕ состоит в том, что здесь мощная социальная база для политики отката от реформ опиралась на мощь “коалиции госсектора”. Более того, белорусский опыт показывает, что сворачивание экономических реформ происходило параллельно с установлением жесткого авторитарного режима, который предоставляет единственную возможность для поддержания и политической стабильности, и видимости экономического благополучия в условиях неэффективно функционирующей экономики. В результате неизбежных авторитарных тенденций при проведении курса на восстановление командной экономики распределительная стратегия государства полностью подчинена его политическим целям: оно щедро раздаёт “частные блага” репрессивному бюрократическому аппарату, на который опирается, и всему государственному сектору в экономике. Последствия такой политики для общества в плане доступности “общих благ” очевидны. Нарастающий финансовый кризис и товарный голод в конце 1998 г. показывают, что подобная политика приводит к резкому снижению реальных доходов и тяжким бременем ложится на всё новые группы населения. Та сравнительная легкость, с которой “частные блага” становятся доступными для власти и органически связанных с ней групп интересов (например, в форме “второго бюджета”, привилегий, которые получают некоторые экспортно-импортные компании), наводит на мысль, что мотивация к сохранению жесткой связи между авторитарным политическим режимом и командной государственно-корпоративной экономикой может сохраниться даже при более неблагоприятном развитии событий в экономике и нарастании социального напряжения.
После нескольких лет трансформации становится очевидным, что страны, отказавшиеся от либерального реформирования (прежде всего это страны СНГ), оказались не в состоянии обеспечить долгосрочное и устойчивое экономическое развитие и политическую стабильность. Вполне возможно, что после достаточно длительного (и, скорее всего, бесплодного) периода экспериментирования с государственно-корпоративной политикой возможен приход к власти реформаторов и новый виток либеральных реформ. Они могут быть продолжены даже при наличии влиятельной антилиберальной оппозиции, которая способна вновь вернуться к власти путем “обращения” себя в либеральную веру. Если это произойдёт, это будет тем положительным опытом, прецедентом, который подтолкнет реформаторские элиты стран СНГ к последовательному реформированию и интеграции своих экономик в мировые рынки и институты при неуклонном соблюдении демократических принципов и верховенстве закона.
Настоящая работа является кратким изложением основных положений докторской диссертации Сonstraints and Coalitions: Politics of Economic Reform in Central and Eastern Europe After the Return of the Left, защищенной автором в Ратгерском Университете (Rutgers University), США, в сентябре 1998г.
Примечания
1 Подобное мнение высказывали, например, Adam Przeworski. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge University Press, 1991; Mitchell Orenstein. Out of the Red: Building Capitalism and Democracy in East Central Europe. Yale University: PhD dissertation, 1996.
2 Здесь и далее я определяю радикальные реформы как те, которые проводятся на максимально возможной скорости в наибольшем числе сфер экономики (policy areas). (См.: Leszek Balcerowicz. Capitalism, Socialism, Transformation. Budapest: CEU Press, 1995). В связи с этим следует осторожно относиться к понятию радикальных и постепенных реформ. В частности, реформы в Венгрии в 1990—1994 гг. рассматривались аналитиками как постепенные в связи с тем, что страна не применяла “шоковых” методов финансовой стабилизации. Однако жесткое применение закона о банкротстве в тот же период позволяет говорить о радикальном подходе в вопросе структурной перестройки. Наоборот, радикализм в сфере финансовой стабилизации и приватизации в Чехии сопровождался относительно длительным бездействием в сфере банковской реформы и структурной перестройки.
3 См.: Joel Hellman. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in PostCommunist Transformations. World Politics, 50 (January 1998). Р. 203—34, особенно р. 210.
4 По градации Всемирного банка, наиболее продвинутые в реформах страны имели среднее значение Джини (величина, соответствующая уровню неравенства: при значении 0 все имеют равный доход, при значении 100 один человек владеет всем богатством) 25,8; со средне-высоким темпом реформ – 33,0; со средне-низким – 38,0 и с минимальным прогрессом в реформировании – 32,0. Иными словами, радикальные реформы были единственным способом избежать чрезмерной дифференциации в обществе!
5 См. Figure 7.3. in: World Bank. From Plan to Market: World Development Report 1996, Washington D.C: The World Bank, 1996. Р. 116.
6 Так, например, если для стран со свободной экономикой в целом характерен более низкий уровень государственного распределения через бюджет, то необходимость проведения стабилизационной программы и выплаты накопившегося долга в процессе трансформации ведет к увеличению этой роли в краткосрочной перспективе. Напротив, низкий уровень распределения через бюджет может иметь место и в странах с низкой скоростью реформ, но это не является признаком их излишней либерализации, а скорее – наоборот.
7 Создание иллюзии выбора между “неолиберальной” и “социал-демократической” моделями реформирования может быть проиллюстрировано на примере высказываний Р. Хасбулатова во время его полемики с правительством Е. Гайдара. Два возможных направления развития России он охарактеризовал так: “Первое направление – это так называемая неоклассическая либеральная модель. Она ... покоится на полном отрицании государственной собственности и, соответственно, абсолютизации частной собственности. Наиболее яркий пример такой модели – это экономическая политика США послерузвельтовского периода. Другое направление – это социально-ориентированная модель рыночной экономики. Она покоится на свободном сосуществовании разных форм собственности, сильной социальной функции государства, индикативном планировании и прогнозировании. Это направление характерно в основном для европейских и в особенности скандинавских стран” (См.: Хасбулатов Р.И. Во имя человека. Москва: Экономика и Жизнь, 1992. С. 6—7.) Любой, кто мало-мальски знаком с экономикой США, расскажет о “сильной социальной функции государства” (например, о стремительном росте расходов на образование и программы типа Medicare, Medicaid, Americorps, Headstart) именно в условиях “абсолютизации частной собственности”. В то же время опыт Украины, Беларуси, Румынии, Болгарии и России наглядно показывает реальную социальную цену сохранения нереформированного госсектора, использования печатного станка в качестве средства его финансирования и непомерных государственных расходов, ведущих к бюджетному дефициту. Пожалуй, наиболее ярко обрисовал реальную альтернативу, оценивая последствия сохранения “социально-ориентированной” командной экономики, сам Гайдар: “Если это называется социально-ориентированной рыночной экономикой, то, прошу прощения, Людвиг Эрхард перевернулся бы в гробу. Подобного рода решения, к сожалению, изучают совершенно в другом разделе теории, там, где речь идет об экономике популизма, о проблемах хронической бедности и слаборазвитости...” (См.: Гайдар Е.Т. Дни поражений и побед. Москва: Вагриус, 1997. С.227.) Впоследствии динамика реформ в России подтвердила, что “путь Африки и Латинской Америки” (выражение Гайдара) был действительно той альтернативой, к которой скатилась отошедшая с середины 1992 г. от либеральных реформ Россия.
8 Здесь я подразумеваю последовательность, при которой жесткие стабилизационные меры по мере улучшения экономической ситуации дополняются более активной социальной политикой. Именно в такой последовательности возникало пресловутое “социально-ориентированное рыночное хозяйство” Людвига Эрхарда в Германии. Иными словами, выбору между вариантами западной экономической модели предшествует установление “фундаментальных, общих для всех западноевропейских стран, рыночных институтов, таких как частная собственность, защищенная коммерческим правом корпоративная структура в промышленности, независимая финансовая система” (См.: David Lipton and Jeffrey Sachs. Creating a Market Economy in Eastern Europe: The Case of Poland, Paper presented for Brookings Panel on Economic Activity, April 5-6 1990. Mimeo.)
9 Eстественно, всякая дихотомия должна учитывать промежуточные типы. В большинстве стран ЦВЕ можно встретить черты как либеральной, так и государственно-корпоративной моделей, привнесенные специфической стратегией трансформации в каждой из стран. Характеристика экономики как “либеральной” или “государственно-корпоративной” имеет смысл постольку, поскольку речь идет о преобладании тех или иных элементов в ней. Например, тот факт, что за время правления СЛД-ПКП в Польше количество форм хозяйственной деятельности, на которые необходимо специальное разрешение государства, возросло с 9 до 50, свидетельствует о наличии “государственно-корпоративных” элементов в польской экономике. В то же время вышеупомянутый факт явно “перевешивают” многие либерально-ориентированные реформы, такие как пенсионная реформа, приватизация и реструктуризация, осуществлённые этим же правительством.
10 Стоимость потери концентрированных “частных благ” для их получателей, как правило, выше, во всяком случае, в краткосрочной перспективе, чем преимущества от той доли “общих благ”, которые они потребляют. Например, для отдельной фирмы цена потери субсидии может быть выше, чем выгода от финансовой стабилизации, которую она может извлечь.
11 В Словакии бывшие коммунисты составляли “костяк” трех политических партий. Юридическая наследница Компартии Словакии – Демократическая Левая Партия (ДЛП) — раскололась в начале 1990-х гг., когда от нее отделилась группировка ортодоксальных коммунистов – Ассоциация Словацких Рабочих (АСЛ). Главным же “отрядом” бывших коммунистов было Движение за Демократическую Словакию (ДДС), образованное в 1991 г. частью бывшей номенклатуры, которая первоначально примкнула к демократическому движению “Общественность против насилия”. Сам лидер ДДС В.Мечьяр был функционером Чехословацкого комсомола. В 1994г. ДДС и АСЛ сформировали правительство с правонационалистической Словацкой Национальной партией. Этот союз с ультраправыми и получил название “красно-коричневой коалиции”.
12 Хорн, будучи министром иностранных дел Венгрии в 1989 г., разрешил немцам из ГДР эмигрировать на Запад через Венгрию, за что получил широкое признание в Европе и, в первую очередь, в Германии как открыватель “железного занавеса”.
13 “Welcome back, Lenin” in New York Times, May 31 1994. Р.1.
14 Пример этих стран показателен тем, что они находились на разных стадиях реформирования перед возвратом экс-коммунистов в 1994 году: Словакия следовала курсом радикальных реформ наряду с другими Вышеградскими странами, в то время как в Болгарии осуществление радикальных реформ тормозилось политическими факторами. В обоих случаях, однако, партии, проповедовавшие возврат к государственно-корпоративной политике, имели социальную базу. Несмотря на радикальный характер предыдущих реформ в Словакии, коалиция крайне левых и крайне правых партий сделала возможной мобилизацию антилиберальной “красно-коричневой” коалиции. Подобному союзу соответствовала бы, например, коалиция наиболее ортодоксальной части СЛД, ПКП и Конфедерации Независимой Польши (КНП) в Польше. В Болгарии, ввиду традиционного разжигания компартией этнической неприязни к турецкому меньшинству, БСП не представляло труда контролировать националистический электорат. В этом смысле БСП сама по себе была “красно-коричневой” партией.
15 Например, путем вмешательства в действия фирм на микроуровне через контроль за ценами, занятостью и т.д., который часто предпринимается в политических целях. Такое вмешательство, к слову, стало нормой в номенклатурно-приватизированных фирмах в Словакии.
16 Следует напомнить, что даже первоначальный замысел реформ Гайдара был расценен многими аналитиками, сравнивавшими его с реформами, например, в Польше, как попытка проведения половинчатых, медленных реформ (См.: Anders Aslund. “Has Poland Been Useful as a Model for Russia?” in Anders Aslund, ed., Economic Transformation in Russia, London: Pinter Publishers, 1993. Р. 157—175.)
Публікуецца на сайце з ласкавай
згоды Рэдакцыі часопісу ФІЛАМАТЫ
|
Польскі аўкцыён
