Печатные белорусские книги в русских библиотеках второй половины XVI — XVII вв.

Б. В. Сапунов

               Сегодня, когда русско-белорусские отношения вступают в новый этап, особенно важно подчеркнуть глубокие исторические корни двух братских славянских народов. Общность культурных традиций уходит в раннее средневековье, когда предки современных белорусов и русских проживали в одном государстве. И хотя потом они волей судеб были разделены государственными границами, этническая близость никогда не терялась.

               С возникновением книгопечатания традиционное культурное общение двух народов получило новый импульс. Печатная книга стала мощным средством взаимного обогащения во всех областях знаний своего времени. В русской историографии этого вопроса основное внимание часто уделялось роли Ивана Федорова и Петра Мстиславца в утверждении белорусского книгопечатания[1]. Другая сторона этих контактов — интерес русских читателей к белорусской книге — не получила достаточного отражения в книговедческой литературе. Приводимые отдельные примеры проникновения белорусской книги в Московию, чрезвычайно интересные сами по себе[2], все же не могут воссоздать объективную картину рассматриваемой проблемы. Необходим массовый материал, анализ которого с применением методов математической статистики позволит сделать объективные выводы о направлениях, размерах, динамике во времени книжных поступлений из-за белорусского рубежа. Для большей убедительности желательно привлечь независимые источники информации, параллельный анализ которых, в случае совпадения итогов, даст более объективную картину.

               В распоряжении исследователей книжной культуры Московской Руси имеется уникальный материал, который может помочь ответить на поставленные вопросы. Это описи русских библиотек XVI—XVII вв., сохранившие ценнейшие сведения о находившихся там книгах и их владельцах. На Стоглавом соборе 1551 г. владыки русской церкви постановили, а Иван IV утвердил, чтобы для учета церковного имущества вменить царским дворецким и дьякам “ведать и отписывать” как недвижимое, так и движимое имущество монастырей и церквей, утварь, иконы и книги[3]. При этом необходимо учитывать, что инвентаризации подлежало имущество монастырей и церковное “государева строения”. Церкви, построенные на деньги прихожан —“мирского строения”,— государственному учету не подлежали[4]. Такие описи иногда включались в писцовые книги городов и уездов. С конца XVI в. в связи с ростом книжных собраний в крупных монастырях были введены штатные должности “книгохранителей”. В связи с этим вошли в практику передаточные описи, которые составлялись при передаче фонда от одного хранителя к другому. В XVII в. сформировались личные собрания именитых людей, князей церкви, деятелей культуры высшей феодальной аристократии, российских государей.

               Еще одним источником информации являются описи библиотек государственных учреждений — Посольского, Аптечного и других приказов, а также государственного Печатного двора. От XVI в. удалось выявить 12 описей библиотек, в которых было зафиксировано не менее 3410 экземпляров книг. Подавляющее большинство их хранилось в “книгохранительных палатах”— библиотеках крупных монастырей. Просмотр составленной картотеки сразу же поставил перед автором несколько сложных методологических вопросов. Какие книги, поступившие из-за белорусского рубежа, считать белорусскими? Иными словами, что означает понятие “белорусская книга”? То ли оно определяет ее территориальную, то ли этническую принадлежность? Учитывая пестроту этнического состава населения территории Белоруссии в границах XVI—XVII вв., вопрос этот оказался крайне сложным. Тогда там проживали белорусы, украинцы, русские, литовцы, поляки, евреи, немцы и представители других национальностей. На землях Белоруссии происходили национальные, конфессиональные и социальные конфликты. После 1596 г. помимо двух основных конфессий — православия и католицизма — на этих землях распространилась уния.

               С точки зрения русских людей конца XVI—XVII вв. книги, отпечатанные в этом регионе, могли называться как “литовскими” и “украинскими”, так и “белорусскими”. На территории Белоруссии в те годы выходили книги, напечатанные латиницей. В основном это были издания на польском языке. В описях они обычно фиксировались как “книги польские”. Установить, где они были изданы — на территории этнической Польши или в Белоруссии для проживавших там поляков, — не всегда удавалось. Еще большие сложности возникают при атрибуции книг, в описях означенных как “книги литовские”. Попадаются такие определения: “книга литовская, а отпечатана в Киеве”. В связи с этим учитывались как белорусские только такие книги, которые были напечатаны кириллицей на белорусском языке. Удалось выявить 12 полных описей XVI в., в которых было зафиксировано 3411 рукописных и печатных книг. Книги белорусской печати были крайне редки. Этим периодом занимался Г. Я. Голенченко, который независимо от автора данной статьи пришел к таким же выводам[5].

               В Иосифо-Волоколамском монастыре по описи, начатой в 1545 г., значится “книга в четверть, печать литовская, а в ней Псалмы Давидовы, да Евангелия тетр, да Апостол, да Апокалипсис”. Возможно, так были названы издания Мамоничей.

               В вотчинной библиотеке именитых людей Строгановых имелись белорусские печатные книги. Так, по описи 1570 г. Аники Федоровича Строганова упомянуты “литовские книги”, под которыми, возможно, подразумеваются издания Скорины, приобретенные Строгановыми во время торговых операций в Великом княжестве Литовском. В описи библиотеки Семена Аникиевича и Максима Яковлевича Строгановых после раздела имущества 1578 г. упомянуты “Апостол литовский” и “Псалтырь литовский”. Они поступили в собрание А. Ф. Строганова не позднее 1570 г. Из “литовских” изданий Псалтыри и Апостола, вышедших до 1570 г., известны только cкорининские Псалтырь 1522 г. из ”Малой подорожной книжицы” и Апостол 1525 г.

               В личной библиотеке Никиты Григорьевича Строганова значились “Псалтырь литовский”, видимо, 1522 г. К Н. Г. Строганову перешли еще несколько “литовских” книг, среди которых, возможно, были издания Скорины.

               В библиотеке Соловецкого монастыря по описи 1597 г. отмечены 7 книг “литовской печати”, в том числе “2 Библии литовской печати в четверть“. Скорее всего имеется в виду Пражская Библия Скорины.

               Изучение этих записей приводит к выводу, что уже во второй половине XVI вв. книги белорусского первопечатника проникали в Россию. Однако столь же очевидно, что печатная продукция, поступавшая из-за “литовского” рубежа, была крайне скудна. Ничего удивительного в том нет, так как русские печатные книги составляли в конце XVI в. лишь около 2% всего фонда учтенных библиотек. Кроме того, следует учитывать, что какая-то часть белорусских печатных книг приписана Скорине весьма условно. Таковы и все атрибуции Г. Я. Голенченко: “вероятно”, “возможно”. Необходимо отметить еще одно обстоятельство, на которое не обратил внимания Г. Я. Голенченко. Во всех описях второй половины (как, впрочем, и первой) XVII в. имя Скорины не фиксировалось.

               Совершенно иная картина вырисовывается по материалам описей XVII в., особенно его второй половины. Были просмотрены описи 66 церквей, 10 монастырей и 17 личных книжных собраний, в которых было учтено всего 4834 печатные книги (вместе с рукописными учтено 11254 книги). Итоги обработки собранных данных приведены в таблице 1. 

Таблица 1 

            Как и по материалам описей, на первом месте оказались Евангелия, занимавшие  особое место в церковной  службе и жизни людей XVII в. Книги из Белоруссии проникали в Устюжну, Сольвычегодск, Боровск, Вологду, Путивль, Казань, Новгород, Новый Иерусалим, Холмогоры, Грайворон (под Курском) и, конечно, в Москву. Они бытовали в разных социальных слоях. Их читали монахи и священники, бояре — Л. П. Нащокин, жена боярина А. Л. Луппо-Клешнина, дети боярские и дворяне, именитые люди Строгановы, казачий атаман Куц, посадские люди, приказные дьяки и даже крестьяне. Почти все книги после более или менее длительного бытования в личном пользовании в конце концов оседали в церковных или монастырских библиотеках, куда их вкладывали “на помин души”. Владельческие записи позволяют установить пути, по которым белорусские книги попадали в Россию. Так, на Евангелии 1600 г., отпечатанном в Вильно, имеется запись о том, что в 1659 г. дьяк земского приказа “дал” эту книгу в Нижний Новгород в монастырь. А взял он ее в Киеве, во время своей службы на Украине. Отпечатанная в Вильно, она оказалась в Киеве, откуда переместилась в Москву и, наконец, осела в Нижнем Новгороде. На Заблудовском Учительном Евангелии 1569 г. имеется владельческая приписка, что в 1655 г. русский дворянин купил эту книгу в Борисове.

               Сличение дат выхода книг с датами первых владельческих приписок свидетельствует о том, что книги попадали в Московию далеко не сразу после выхода в свет. Некоторые до пересечения русских границ по пять лет бытовали в Белоруссии. Но некоторые задерживались до 80 лет. Конечно, можно допустить, что первые владельцы из русских не зафиксировали на полях книги акт приобретения и более поздние записи смешали картину. Анализ доступного материала позволяет наметить динамику книжных потоков из Белоруссии в Россию. По-видимому, они определялись двумя факторами — политическими отношениями между Речью Посполитой и Россией, а также степенью насыщенности русского книжного рынка определенными изданиями. Первый пик поступлений пришелся на первую четверть XVII в. В условиях тогдашней общей хозяйственной разрухи в Москве возник острый дефицит богослужебных (печатных, в первую очередь) книг. Многие храмы были разорены, а типографии прекратили работу. С другой стороны, в Смутное время были сметены государственные границы. Большие массы военных людей и мирного населения перемещались с запада на восток и в обратном направлении. Вместе с ними мигрировали книги. С 1620-х гг. жизнь в России постепенно начала стабилизироваться. Но книги по-прежнему поступали из-за литовского рубежа. В декабре 1627 г. под влиянием патриарха Филарета был издан указ, запрещающий покупать западнорусские книги. И мирские, и духовные власти в Москве опасались проникновения в Россию католической и униатской идеологии. Особенно опасной считалась греко-католическая церковь. Католицизм шел с открытым забралом, и борьба с ним носила хотя и ожесточенный, но понятный характер. Иное дело уния. Хорошо закамуфлированная, ее пропаганда не сразу осознавалась в Москве. Впрочем, указ Филарета вскоре потерял силу, и традиционные русско-белорусские контакты возобновились, хотя, по-видимому, в меньшем объеме. В тридцатые годы в России изменилась конъюнктура на внутреннем книжном рынке. На новой основе возродилось книжное дело, которое стало принимать коммерческий характер. Однако тяжелые воспоминания о Смуте и польской интервенции продолжали вызывать у населения настороженное отношение к продукции друкарен, расположенных на территории Речи Посполитой. Второй пик поступлений белорусских книг приходится на середину столетия. Он был побочным результатом войны 1654 — 1667 гг. Во время боевых действий в Белоруссии оказалось много русских людей, которые интересовались белорусской книгой. К концу третьей четверти столетия опять прослеживается заметный спад поступлений белорусских книг. Он был вызван новой волной цензурных ограничений на ввоз зарубежных изданий религиозного содержания, введенных в 1673 г.

               В контексте спадов и подъемов книжных потоков из Белоруссии интересно проследить судьбу изданий Скорины. Первое, что обращает на себя внимание при обработке тысяч карточек, составленных на все упомянутые в описях книги,— отсутствие его имени. Это тем более удивительно, что все издания Скорины вызывали глубокое уважение инвентаризаторов. Как исключительно ценные, они всегда выделялись особо. Еще в 1888 г. П. В. Владимиров утверждал, что “...уже в половине XVI в. в Москве, в Северо-Восточной России были известны почти все печатные книги Скорины включительно с Апостолом 1525 г.”[7] Выводы Владимирова согласуются с наблюдениями Шимона Старовольского (1588—1656 гг.), который  писал: “Видел я также в Москве и по всей Руси много книг в переводе на славянский язык доктора Франциска Скорины”[8]. Сообщение это имеет большую степень достоверности, так как автор его был составителем первого польского биобиблиографического словаря. Отношение к Скорине в верхах русской православной церкви было, по-видимому, двойственным. С одной стороны, в Москве высоко ценили ученость доктора Скорины, с другой — проявляли определенную настороженность при упоминании его имени. Прослеживается даже тенденция не только скрыть его имя, но и заменить другим. П. В. Владимиров приводит интересный факт замены в заголовках некоторых переписанных книг Скорины его имени на имя некого Василия Шугаева из Ярославля в Галиции (запись 1568 г.)[9]. Можно предположить, что настороженное отношение в Москве к Скорине объясняется тем, что он был просветителем, гуманистом, предтечей белорусской модели Возрождения. Реакционные круги в Москве не принимали идей Ренессанса, поэтому они должны были опасаться влияния личности Скорины. Но такое объяснение не выдерживает критики. Близкие по духу к белорусскому просветителю московский первопечатник Иван Федоров и его клеврет, белорус по национальности, Петр Мстиславец пользовались в России огромным уважением, а их книги рассматривались как эталонные издания[10]. По-видимому, дело в конфессиональной принадлежности Скорины. Вопрос этот до сих пор остается открытым.

               Законное удивление вызывает также имя Скорины — Франциск, которое зафиксировано в десятках документов того времени, как и в текстах изданных им книг. Такого имени в православных святцах не было и нет. Для любого русского было очевидно, что человек с таким именем не мог принадлежать к числу христиан греческого обряда. За этим следовал следующий вопрос: к какой же конфессии принадлежал великий белорусский просветитель? По-видимому, ответить на него, опираясь на известные данные, возможно. Если бы Скорина был правоверным католиком, то это обстоятельство неизбежно должно было бы проявиться в системе его мышления. До нас дошли книги Скорины — материальное воплощение его богатой личности. Но в них современные богословы не находят никаких следов отхода от православия. По ним и сегодня можно служить в православных храмах. Достойно внимания, что в свое время деятельность Скорины вызывала нападки представителей разных конфессий: православной церкви, католических аббатов и деятелей унии. По-видимому, следует внимательно разобраться в такой весьма странной ситуации.

               Еще в 1862 г. австрийский историк П. Фидлер обнаружил материалы о неудачной попытке Скорины экспортировать свои издания в Россию. Об этом польский король Сигизмунд II Август в 1553 г. сообщал папской курии в Рим. В письме было сказано, что попытка эта закончилась полным провалом, книги Скорины в Москве были конфискованы и сожжены[11]. Резко критиковал издания Скорины А. М. Курбский, ярый противник католицизма. Он писал, что Библия Скорины “растленна и противоречит всем апостольским святым уставам” и во всем сходна с Библией Лютера. Курбский утверждал, что все переводы Скорины делались с “перепорченных” еврейских книг, а вся его деятельность является пропагандой протестантизма и направлена на распространение идей Лютера[12]. Со своей стороны униаты критиковали Скорину столь же энергично. Митрополит Антоний Селява в 1662 г. в изданной им книге “Антилех” зло смеялся над теми русскими, которые воспринимали издания Скорины “как свои православные”. Селява называл Скорину “гуситским еретиком”, а в изданной им Библии видел “источник ересей”, поразивших западных славян[13].

               Зато деятели протестантизма увидели в белорусском первопечатнике близкого единомышленника и благосклонно отнеслись к его трудам. Так, протестантский издатель Примус Трубер (1508—1586 гг.) печатал в Тюбингене в 1561—1563 гг. богослужебные книги на церковнославянском языке для распространения протестантизма среди русских, украинцев и белорусов. Близкое повторение шрифтов Скорины заметно в изданиях Симона Будного и Василия Тяпинского. Несвижское издание Катехизиса С. Будного 1562 г. почти полностью повторяет издание Скорины. Его влияние испытали борцы с католицизмом и унией —  братья Зизании. После выхода скорининского Апостола 1525 г. доски этого издания употреблялись в друкарне Виленского братства более 70 лет.

               Первый протестантский пастор Пруссии Павел Сператус держал у себя Псалтырь Скорины из “Малой подорожной книжицы”. По-видимому, он лично встречался со Скориной во время его краткого пребывания в Кенигсберге. Вероятно, московские духовные власти в XVI  и первой половине XVII в. считали, что, находясь в Праге, белорусский первопечатник “пошатнулся” в вере и в ряде пунктов склонился к протестантизму. Вполне возможно, что в своей оценке деятельности Скорины  Курбский был прав. М. Ф. Главацкий считал, что в 1523 г. Скорина ездил в Виттенберг, где встречался с Ф. Меланхтоном  и, возможно, с самим Лютером. Хотя эта гипотеза пока не получила документального подтверждения, к ней склонился П. В. Владимиров. В. И. Пичета также пришел к выводу, что Скорина сблизился с Реформацией[14]. Но не случайно в Москве считали, что Скорина только “пошатнулся” в вере, но не перешел в лагерь протестантов. Если бы у московских ортодоксов имелись неоспоримые доказательства отступничества белорусского просветителя, они действовали бы против него более решительно.

               Как уже было отмечено, вся творческая биография Франциска (Георгия) Скорины оставалась в русле православных традиций. В чем же с точки зрения московских ортодоксов заключались его “шатания в вере”?

               В настоящее время логично утверждать, что многие обвинения современников в адрес Скорины были необоснованны.  Белорусский первопечатник не был ни правоверным католиком, ни протестантом. Адресуясь к “людям посполитым русского языка”, Скорина выступал не реформатором церкви, а предтечей Возрождения на землях Белоруссии. Всегда оставаясь православным, он принадлежал к умеренно-левому крылу, допускавшему некоторые ослабления жесткой ортодоксии. В том числе он старался привлечь интерес к человеческой личности, стремился повысить культурный уровень своего народа, гуманизировать его жизнь. С другой стороны, и это важно подчеркнуть сегодня, под понятием “русские” он подразумевал как белорусов и украинцев, так и московитов. Именно эти составляющие эпохи Возрождения обеспечили ему в Москве в период “московского барокко” успех и признание. Этим же, очевидно, следует объяснить тот факт, что цитаты из книг Скорины были обнаружены только в рукописях конца XVI в., которые в отличие от печатных изданий не подвергались духовной цензуре. Весьма симптоматично, что имя Скорины начинают употреблять с середины XVII в. Так, в описи библиотеки Спасо-Евфимьевского монастыря 1660 г. отмечено “Пятикнижье Моисея” 1519 г. с записью “Божьей помощью повелением и тщетностью ученого мужа в лекарских науках доктора Франциска Скорины с Полоцка”[15].

               В описи (28 февраля 1675 г.) книг, поступивших в Патриаршую ризную казну из разных монастырей, под номером 361 имеется следующая запись: “Описание Иудейской земли. Книга печатная, немецкая, в полдесть. А по нынешнему ее осмотру Книга Царств, переведена с немецкого языка, печатная, белорусская Франциска Скорины”[16]. На одной из своих книг Сильвестр Медведев записал: “Книга в четверку, славянским языком и словами, издана в Праге лета Христова 1513, декабря 20. Выложены Франциском Скориной, сущим в Полоцке, ученым мужем в лекарстве”[17].

               Изменение отношения московских властей к белорусскому просветителю приходится на середину XVII в. Именно тогда в Москве начал формироваться новый художественный стиль, который принято называть “московским барокко”. В ряде статей и выступлений на научных конференциях в Петербурге, Москве, Киеве, Львове, Минске, Полоцке автор данного очерка утверждал, что “московское барокко” в России было не только названием определенного художественного стиля. В силу стечения неблагоприятных обстоятельств второй половины XVI в. — опричный террор, поражение в Ливонской войне, экономическая разруха, упадок городов и др. —  наличные составляющие российского Ренессанса так и не слились в эпоху Ренессанса. Однако все страны европейского региона, каждая в свое время и по своей модели, должны были пережить эпоху, разделяющую средневековье и новое время. В середине XVII в., когда жизнь в стране относительно стабилизировалась, московское барокко приняло на себя выполнение тех задач, которые не удалось решить за сто лет до того. Московское барокко — уникальный феномен мировой культуры, соединяющий элементы низового барокко с элементами уже пережитого европейского Возрождения. В нем русское народное “узорочье” и традиции античной культуры, воспринятые через рукописную книгу, сложно переплелись с литературой немецкой Реформации[18]. Этот сплав, переработанный в традициях русского менталитета, должен был подорвать устои средневекового мышления, расчистить почву для восприятия идей нового времени. Большой вклад в утверждение культуры московского барокко внесли выходцы из юго-западных земель. Именно тогда и возник интерес к сочинениям и личности Скорины. Его земляк Симеон Полоцкий, переехавший в Москву в 1664 г., стал крупным деятелем русской культуры своего времени. Оба активно способствовали переносу на русскую почву элементов европейской культуры нового времени. В этом  заключается их великая заслуга, память о которой бережно хранят народы России и Белоруссии.