Трудности такого определения были известны и современникам: секретарь Псковского ГСК С. В. Кохомской отмечал, что первоначально понятия памятной книжки и справочника в Псковской губернии совпадали, но по мере развития научных исследований памятные книжки “начали мало-помалу переходить в ученое издание, с полным правом на внимание не одного только псковича, но всякого образованного человека в России”[4]. В том же направлении эволюционировали и ПКВГ:  первоначально, с 1845 г., книжка представляла собой адрес-календарь, т. е. список чиновников губернии, а начиная с 1850 г. адрес-календарные сведения существенно дополнялись материалами научного характера, предоставленными корреспондентами Виленского ГСК из числа местной интеллигенции, большинство которых входило в комитет на правах членов-корреспондентов (членов по выбору). Подобные материалы  группировались составителем и редактором ПКВГ в 1850—1854 гг. Адамом Карловичем Киркором отдельно от адрес-календаря и носили специфические названия: в 1852 г. “Историко-статистические очерки Виленской губернии”, в 1853 г. “Исторически-статистические очерки Виленской губернии”, в 1854 г. “Черты из истории и жизни литовского народа”. Сам составитель считал эти сборники “особыми Прибавлениями к Памятным книжкам”[5]. Именно эти “Прибавления” и были объектом рецензирования столичной прессы[6].

               В 1850-е гг. за составление губернских памятных книжек отвечал губернатор. Он был волен поручить составление  книжки любому лицу: из учреждений МВД  (напр., производителю работ ГСК, как это имело место в Виленской губернии в 1849 г.[7]), либо служащему по другому ведомству, либо вообще не состоящему на государственной службе: например, редактору неофициальной части губернских ведомостей[8]. Периодичность издания колебалась от года до трех (видимо, в связи с существовавшей тогда ритмичностью выборов: сведения о городских головах и предводителях дворянства фиксировались в адрес-календаре). Программа  издания  подлежала утверждению Комитета министров, без министерской визы памятную книжку отправить в типографию было невозможно, что нередко приводило к задержке издания[9]. С 1855 г.  программы памятных книжек подлежали утверждению министром внутренних дел по согласованию с министром народного просвещения, однако продолжал действовать запрет на публикацию в памятных книжках каких-либо материалов сверх программы.

               Официальный характер издания дореформенных губернских памятных книжек, хорошо известный ведущим столичным рецензентам[10], приводил к следующим последствиям:

               а) поскольку вопрос о содержании памятных книжек решался в высших правительственных сферах, имена составителей и редакторов этих изданий, как правило, не указывались. ПКВГ в этом отношении не составляли исключения[11]. Подавляющее большинство рецензентов 1850-х гг. считало анонимность памятных книжек естественным явлением[12];

               б) сложился откровенно сервильный  характер рецензирования памятных книжек в консервативных органах печати, отмеченный уже первым библиографом этих изданий А. И. Артемьевым[13]. Наиболее показателен сервилизм рецензента “Северной пчелы” Ф. В. Булгарина: “Если бы каждая губерния издавала такую книжку (как  книжка Виленской губернии на 1852 г. — Д. Л.), мы имели бы самую верную историю и статистику России!” [2, с. 415; см. также 10];

               в) все губернские памятные книжки издавались на государственном языке империи. Виленский губернатор считал русский язык издания “необходимостью для местных жителей... ибо для многих из них это единственные книги, изданные на русском языке”[14]. В отдельных рецензиях были замечания о русском языке Киркора [10, c. 231; 19, c. 59], который до 1850-х гг. печатался преимущественно по-польски;

               г) дозировка информации рамками программ памятных книжек и скептическое отношение научной общественности к практике статистических разработок ведомства внутренних дел[15], в которое входили ГСК, обусловили сдержанность оценок уровня ПКВГ в серьезных журналах. Вот типичный отзыв: памятные книжки, “не заключая в себе ученых, в строгом смысле слова, исследований, могут быть названы полезным приобретением для науки, по множеству находящихся в них статистических материалов” [5, с. 96—97].

                ПКВГ 1850—1854 гг. были первыми в Российской империи официальными изданиями органов местного управления, сочетавшими особенности справочника и сборника материалов научного характера, т. е. принадлежали к типу, получившему в последующие десятилетия широкое распространение. Поскольку ПКВГ были ориентированы преимущественно на местного читателя[16], возникает вопрос о возможности влияния издательской практики Виленского ГСК на становление этого типа издания. Это предполагает определение круга повременных изданий, в которых печатались рецензии и отклики на ПКВГ.

               Согласно утверждению анонима “Виленского вестника”, “книги эти обратили на себя внимание ученых и специалистов. Почти все журналы и многие газеты оценили их по достоинству”[17]. К сожалению, состояние библиографии рецензий в повременных изданиях 1850-х гг. не дает возможности подтвердить эту точку зрения[18]. Вместе с тем, судя по материалам картотеки рецензий на губернские памятные книжки[19],  очевидны следующие обстоятельства:

               а) начало рецензирования памятных книжек в русской журналистике восходит к первой половине 1850-х гг., т. е. хронологически совпадает с изданием ПКВГ под редакцией Киркора;

               б) рецензии на ПКВГ того времени по количеству явно преобладают: другие губернские памятные книжки в начале 1850-х гг. рецензировались в единичных случаях[20];

               в) круг повременных изданий, в которых рецензировались ПКВГ был достаточно обширен: в него входили как газеты, выходившие большим тиражом и распространявшиеся по всей территории империи, так и журналы, популярные среди интеллигенции и западнической, и славянофильской ориентации.

               Число рецензий на ПКВГ в столичной печати показано в следующей таблице:                                                                                                                                         

               Подавляющее большинство рецензий анонимны или подписаны  криптонимами. Помимо криптонимов И. Д. Галанина (И. Г.) и Ф. В. Булгарина (Q. Б.), в Петербурге был хорошо известен и криптоним И. М., которым обычно подписывался автор первой столичной рецензии на виленскую книжку [1], литературный и художественный критик газеты “Санкт-Петербургские ведомости”, драматург И. А. Манн, рецензировавший также книжки 1853 и 1854 гг. [8; 16][21].

               Интерес к проблематике ПКВГ проявили также известный филолог И. И. Срезневский  [17] и один из первых белорусоведов Петербурга И. П. Тарнава-Боричевский [21].

               Исключение из практики анонимного рецензирования представляют отчеты комиссий Русского географического общества (РГО) по присуждению Жуковской премии, подписанные именами секретаря общества и двух членов его статистического отделения. Комиссии формировались статистическим отделением ежегодно, их рассмотрению подлежали все научные сочинения на русском языке, как опубликованные, так и поступившие в РГО в виде рукописи, в которых рассматривались проблемы региональной статистики России[22]. Среди рассмотренных изданий были и ПКВГ на 1853 и 1854 гг. [14; 22]. Рецензии подписаны военным статистиком (в будущем — военным министром) Д. А. Милютиным и специалистом в области метеорологии, хозяйственной статистики и демографии К. С. Веселовским. В состав Жуковских комиссий, рассматривавших книжки 1853 и 1854 гг., входил известный экономист и демограф Е. И. Ламанский, литературный критик В. П. Гаевский и специалист в области горной статистики А. Д. Озерский.

                Установление имен авторов 11 из 23 выявленных рецензий на ПКВГ 1852—1854 гг. позволяет сделать только самые предварительные выводы социологического плана. Все установленные рецензенты принадлежали к дворянству (Тарнава-Боричевский происходил из духовного сословия), что соответствует сословному составу столичной интеллигенции того времени. Все находились на государственной службе в Петербурге. По табели о рангах четверо рецензентов принадлежали к 5-му классу, двое к 6-му, двое к 7-му и по одному к 9-му и 10-му классам.

               Верхний предел (5-й класс) свидетельствует о том, что среди установленных рецензентов не было представителей высшей столичной бюрократии; нижний (10-й класс) — о высоком уровне их образования. Большинство принадлежало к интеллигенции петербургской школы, исключение составляют воспитанник Московского университета Манн, Харьковского — Срезневский и Киевской духовной академии — Тарнава-Боричевский. Все рецензенты печатались, по преимуществу, на русском языке и владели другими языками. Служебное продвижение большинства из них связано с деятельностью в государственных научных и педагогичесих учреждениях разных ведомств. (Исключение — Булгарин, получивший чин статского советника за общеизвестные заслуги иного рода.)

               Примечательно отсутствие в выборке чинов МВД;  это, по-видимому, свидетельствует о том, что публичное обсуждение губернских памятных книжек в начале 1850-х гг. в рамках этой системы было неуместно не только в официальных “Журнале Министерства внутренних дел” и губернских ведомостях, но и в других повременных изданиях. Это не исключает возможной принадлежности некоторых анонимных рецензий служащим МВД[23].

               Все установленные рецензенты (за исключением католика Булгарина) принадлежали к православной церкви (Манн происходил из обрусевших немцев); все они родились на землях, населенных восточнославянскими народами (большинство — в великорусских губерниях, Веселовский — на Украине, Тарнава-Боричевский и Булгарин — в Белоруссии).

               Уроженцы Виленской губернии среди рецензентов не выявлены. Влияние земляческих связей на оценку ПКВГ не отмечено: у Булгарина [2; 10] и Тарнава-Боричевского [21] оценки не совпадают. Этническая и конфессиональная принадлежность рецензентов также не влияла на оценку  памятных книжек 1850-х гг., т. к. до 1860 г. современная этноконфессиональная ситуация на Виленщине в рецензиях не рассматривалась[24].

               В подавляющем большинстве рецензий перечислены все материалы, опубликованные в памятных книжках, что позволяет установить их состав даже в тех случаях, когда их вторая часть не носит заглавия “Памятная книжка”. Так, сборник “Черты из истории и жизни литовского народа”, принадлежность которого к ПКВГ составителем указана не была, рецензировался  именно как часть виленской книжки на 1854 г.[25]

               Также большинство рецензий рассматривают ПКВГ по существу и не носят характера книготоргового. Два рецензента отметили факт продажи сборника  “Исторически-статистические очерки Виленской губернии”, состоявшего из вторых частей ПКВГ на 1852 и 1853 гг. Книга продавалась в известном петербургском магазине Крашенинникова (Невский пр., у дома Энгельгардта). О  беспрецедентном для 1850-х гг. факте отдельного издания наиболее интересных для широкой читательской аудитории фрагментов  губернской памятной книжки и его продаже  в столичном книжном магазине (впоследствии это стало обычным явлением) сообщили издатель “Северной пчелы” Булгарин [10, c. 231] и сотрудник газеты “Русский инвалид” А. Сахаров  [12, c. 277][26].

               По всей вероятности, “Черты из истории и жизни литовского народа”  вышли в свет и как вторая часть книжки на 1854 г., и отдельно, дополнительным тиражом, о чем свидетельствуют указания в рецензиях на издания этой книги в четвертую [17; 19][27] и в восьмую [22] долю листа.

               Сочетание в ПКВГ особенностей двух типов издания — справочника и сборника научных статей — воспринималось рецензентами как привычное явление, напоминавшее более известные в столице издания — “Новороссийский календарь” (Одесса) и “Кавказский календарь” (Тифлис). Сам факт издания губернских памятных книжек, подобных по структуре и содержанию виленской, рецензенты считали вкладом в исследование регионов России, а сами ПКВГ —  образцом для подражания. Эту точку зрения разделял весь спектр повременных изданий — от “Северной пчелы” до “Современника”. Поскольку, по единодушному мнению, ПКВГ были структурным элементом полного описания Российской империи, необходимость составления которого ощущалась еще с 1830-х гг. [1, c. 407; 2, c. 415; 3, c. 21—22; 4, c. 175; 6, c. 50, и др.][28], рецензенты отнюдь не считали неуместным помещение в изданиях ГСК  материалов из областей знания, не связанных в то время со статистикой,— истории, археологии, этнографии, фольклористики (что, по отзыву Тарнава-Боричевского,  было вкладом в “сокровищницу специальных сведений”, которые делали памятную книжку “совершенно соответствующей своему назначению” [21, c. 231]). Аноним “Москвитянина” считал публикацию такого рода материалов “приобретением для нашей литературы, в которой так мало сочинений о Литве”, а смысл таких публикаций видел в противодействии “местным предрассудкам” путем распространения достоверной информации об этнических особенностях народов империи [20, c. 30][29].

                Единственное замечание по содержанию изданий Виленского ГСК было выражено в отчете Жуковской комиссии 1856 г., поскольку в рассмотренной комиссией виленской книжке на 1854 г., составленной в основном из исторических и этнографических публикаций, не было статистических материалов [22, c. 3—4].

               Критическое отношение ученых Петербурга к ПКВГ касалось не  их состава, а  качества опубликованных материалов. С течением времени требования критики к  научному уровню росли: если в 1852 г. реакция была однозначно положительной, то к 1854 г. в кругу рецензентов появились разногласия (но еще не переходящие в прямую полемику, как это будет при обсуждении  книжки 1860 г.).

               Все материалы ПКВГ первой половины 1850-х гг. были представлены членами-корреспондентами Виленского ГСК и “посторонними лицами”, которые могли получить звание члена-корреспондента по результатам выборов в собрании членов ГСК, с последующим утверждением министром внутренних дел (до реформы 1860 г.). Как и в других губерниях, ни председатели ГСК (губернаторы или вице-губернаторы), ни непременные члены (члены по должности) в ПКВГ не сотрудничали[30]. Но издания Виленского ГСК выделялись на общем фоне анонимности губернских памятных книжек: в городе с давними традициями  научного книгоиздания сохранялась практика подписывать статьи именами их авторов.

               Столичные рецензенты обычно указывали имена авторов подписанных материалов, однако никакой дополнительной информации об их прежних опубликованных работах, членстве в научных организациях, общественном положении, как правило, не сообщали; губернские памятные книжки рассматривались ими не столько как результат творчества провинциальной интеллигенции, сколько как продукт деятельности государственного учреждения. Единичные исключения достаточно показательны:

               а) характеристика Булгариным Киркора как “самого дельного сподвижника русской литературы” [10, c. 231]. Никаких оснований для такой формулировки рецензент не привел. Не были названы ни одна из немногочисленных публикаций Киркора на русском языке, ни его корреспонденции в столичном издании “Tygodnik Petersburski”, где Киркор печатался с 1842 г. и где помещались рецензии на издаваемый им сборник “Radegast”;

               б) упоминание анонимного рецензента в “Современнике” об авторе статьи “Столетнее существование Виленской астрономической обсерватории”: “...статья эта принадлежит молодому астроному М. М. Гусеву и составлена весьма дельно и добросовестно” [7, c. 44]. Знание рецензентом возраста автора (тому было 27 лет) свидетельствует о близости Гусева кругу редакции “Современника”.  Вместе с тем ни о научной и педагогической работе молодого астронома в Казанском университете (до 1849 г.), ни о его занятиях в Пулковской обсерватории (1850—1853 гг.), ни о должности в Вильно (помощник директора  обсерватории), словом, ни о каких фактах биографии и деятельности Гусева рецензент не упомянул: они не укладывались в формирующийся стереотип рецензии на официальные издания.

               Во всех рецензиях информация о чинах, служебном положении и адресах лиц, зафиксированных в адрес-календарной части, оценивается как заслуживающая доверия. Методика составления адрес-календарей ни в одной рецензии не зафиксирована. Не исключено, что их первоосновой были поименные картотеки чиновников и дворян, составляемые со второй половины 1830-х гг. по распоряжению МВД местной администрацией для установления круга лиц, свободных от подушного обложения.

               Большинство памятных книжек 1850-х гг. в адрес-календарной части ограничивались перечнем и адресами чиновников; ПКВГ же отличались тем, что в них, начиная с 1852 г., включались также адреса врачей, повивальных бабок, мастеров,  ремесленников, торговых заведений и др. Помещались также сведения об ученых обществах и учебных заведениях, относительная многочисленность которых отличала Вильно от других губернских городов того времени.  Рецензенты считали включение сведений такого рода в памятную книжку весьма полезным для виленцев [3, c. 21—22; 15, c. 74; 18, c. 169; и др.].

               Статьи Киркора рецензировались в подавляющем большинстве откликов  на ПКВГ, однако как составитель и редактор этих изданий он не упоминался[31]. Его статье “Хронологическое показание достопримечательных событий отечественной истории Виленской губернии” из второй части памятной книжки на 1852 г. была посвящена анонимная рецензия в “Библиотеке для чтения”. “Этот сжатый перечень событий, случившихся в Виленской губернии, — писал рецензент, — может принести большую пользу для тех, кто хотел бы ближе познакомиться с историей края, кто хотел бы пояснить себе те общие места о Великом княжестве Литовском, которые встречаются обыкновенно в наших русских историях и дают довольно слабое и темное понятие” [6, c. 50]. Такую точку зрения повторили, с вариациями,  все рецензенты; внимание И. Д. Галанина в большей степени привлекли не события средневековой истории, а реалии XVIII—XIX вв., в особенности относящиеся к сфере просвещения [4].

               Статья Киркора “Статистический взгляд на Виленскую губернию” (книжка на 1853 г.) вызвала противоречивые оценки, поскольку опубликованные в ней материалы дали повод усомниться в доброкачественности источников статистики населения, которыми пользовалось МВД. Согласно точке зрения “Русского инвалида”, сведения автора “так новы и интересны, потому что собраны при содействии правительства... Действия правительства по поверке 9-й народной переписи еще не вполне окончены, а притом многие лица еще не причислены окончательно до раскрытия их  происхождения...” [12, c. 276]. Объяснение Киркором причин десятипроцентного превышения суммы жителей Виленской губернии по исповеданиям над суммой по сословиям и состояниям воспроизведено рецензентом в полном соответствии с текстом статьи. С ним согласился и Галанин [13, c. 34—40], однако членов Жуковской комиссии это объяснение не устроило [14, c. 6—7]. Несогласие не было мотивировано, но ясно, что оно вызывалось не сомнениями в эрудиции автора, поскольку два из трех членов комиссии — Веселовский и Ламанский — рекомендовали Киркора, на основании представленных статей, в члены РГО[32].

               Причины подобных разноречий в статистике были обусловлены практикой поименного учета населения, прямо вытекающей из крепостного состояния значительной части подданных Российской империи. Учет по сословиям и состояниям вели чины полиции, т. е. те же должностные лица, которые следили за исполнением государственных повинностей. В результате беднейшие слои населения уклонялись от полицейского учета по экономическим мотивам, некоторые направления старообрядцев — по соображениям религиозным и политическим, как и иудеи, опасавшиеся насильственного крещения на военной службе. Имела место и неполнота учета привилегированных сословий, т. к. многие чины полиции полагали, что дворяне, будучи лицами, свободными от подушной подати, не могут быть сопоставлены с ревизскими душами. Таким образом, численность населения по сословиям занижалась. Что же касается учета по конфессиям, то здесь были неточности другого рода: православные, католики и лютеране нередко учитывались дважды — по месту рождения и по месту проживания. Вместе с тем у государства не было надежных способов учета старообрядческих и иудейских меньшинств[33]. Обсуждать эту проблематику в подцензурной печати до 1857 г. было невозможно, а потому ведущие петербургские демографы —  рецензенты РГО —  не вменяли общие пороки государственной статистики в вину виленскому автору.

               Необычной для памятных книжек была статья “Литовские древности. Объяснение виньетки” (книжка на 1854 г.), содержащая комментарий к  изображениям литовско-белорусских архитектурных памятников и археологических находок, помещенным на виньетке, выполненной в парижской хромолитографии Лемерсье мастером Муленом по рисункам виленского художника В. Дмоховского. Графическая работа вызвала только положительные отклики [18, c. 169], но этого нельзя сказать о комментарии. Если Срезневский воспринял его лишь как “обзор памятников, до сих пор сохранившихся” [17, с. 45], то анониму “Русского инвалида” комментарий настолько понравился, что его перепечатка и пересказ заняли почти всю рецензию [18]. Аноним же “Отечественных записок” счел, что “само описание г. Киркора слишком кратко, а предпосланное в начале статьи указание на характер литовской мифологии лишено всякого научного значения” [19, с. 59]. В “Москвитянине” “Литовские древности” названы “любопытным исследованием” и оценены положительно, как результат собственных археологических изысканий Киркора [20, с. 29]. По мнению Тарнава-Боричевского, “как объяснение виньетки статья очень хороша, но как изображение литовских древностей оставляет желать лучшего”. Далее рецензент выразил свое несогласие с трактовкой Киркором таких сторон литовского язычества, как соотношение понятий “душа” и “дух”, искупительные жертвоприношения, характер власти верховного жреца. В сведениях об остатках архитектурных сооружений Тарнава-Боричевский не нашел новизны, однако счел, что “собирание воедино сведений об этих древностях заслуживает благодарности” [21, с.229—230].

               Продолжением обзора, данного в “Хронологическом показании достопримечательных событий...”, явились составленные Киркором “Виленские воспоминания” в ПКВГ на 1853 и 1854 гг. Их содержание емко сформулировано Галаниным: “...перечень событий и известий, касающихся Белорусского края вообще и г. Вильны и Виленской губернии в особенности” [13, c. 64][34]. Впоследствии  такие подборки появились и в других памятных книжках под названиями “Смоленские воспоминания”, “Петрозаводский календарь”, “Олонецкий календарь” и др.

               Биографический очерк Киркора “Великий князь Витовт” (книжка на 1854 г.) заслужил единодушную положительную оценку, тем более примечательную, что она принадлежит критикам “Литовских древностей”, помещенных в том же сборнике, и что биографические статьи до 1854 г. ни в одной губернской памятной книжке не печатались. Типична оценка “Москвитянина”: “...прекрасная характеристика великого князя Витовта, этой колоссальной фигуры литовской истории. Г. Киркор, кажется, несколько пристрастен к своему герою, тем не менее биографический очерк Витовта выполнен весьма тщательно” [20, с. 44].

               Киркор был единственным автором, чьи статьи печатались во всех ПКВГ 1852—1854 гг. и притом отличались наибольшей широтой тематики. Его имя в рецензиях упоминалось чаще других. Вместе с тем в облик ПКВГ внесли вклад и другие представители виленской интеллигенции.

               Директор Виленской астрономической обсерватории Е. Н. Фус опубликовал “Барометрические и термометрические наблюдения в 1851 году в Вильне” в виде таблицы, приложенной ко второй части книжки на 1852 г. Таблица подписана должностью (фамилия не указана). Видимо, по этой причине никто из петербургских рецензентов, упомянувших о таблице, не назвал хорошо известное имя потомственного петербургского ученого, исследователя природы стран Востока, чьи труды печатались в Петербурге на многих языках[35].    

               Уже упоминавшаяся статья М. М. Гусева[36] была первой работой по истории научного учреждения, опубликованной в губернской памятной книжке, и вызвала всеобщий интерес. Наиболее примечательна реакция Галанина, перепечатавшего в своей рецензии значительную часть статьи: “... едва ли не любопытнейшая из статей, вошедших в состав памятной книжки”. Рецензент отметил, что “ссылки на источники, служившие автору пособием, придают ей особый интерес”, однако указал источники, не использованные автором, и дополнил содержание статьи упоминанием о заслугах виленских ученых Лукашевича, Почобута и Стшелецкого [13, с. 48—51]. Это было не столько указанием на недочеты статьи, сколько традиционной особенностью критики в “Журнале Министерства народного просвещения”, сохранявшейся и много позже[37].

               В 1853 г. в число авторов памятных книжек вошел член-корреспондент Виленского ГСК, цензор Виленского цензурного комитета П. В. Кукольник[38]. Обе помещенные им статьи были новыми по тематике. Первая — “Стоклишкские минеральные воды” — вызвала весьма благоприятный отклик, хотя на самого автора (он был указан только в оглавлении) большого внимания не обратили. Манн очень подробно пересказал статью в “Санкт-Петербургских ведомостях” как анонимную [8, c. 121—122], а Сахаров в “Русском инвалиде” — как авторскую. Отношение обоих рецензентов к статье лучше всего выражено у Сахарова: “Прекрасный материал для составления описания всех минеральных вод в империи” [12, с. 277].

               Вторая же статья Кукольника — “Состояние управления и чиноположения в Литве со времени соединения ее с Польшей” — была не вполне обычна и по способу изложения; она напоминала, в отличие от трудов Киркора с его обильными ссылками на источники, скорее запись лекции, чем научную работу. Если тема статьи вызвала всеобщий интерес, то форму рецензенты оценили по-разному. С точки зрения Сахарова, “высказать в такой сжатой статье столько совершенно новых для нас сведений, без всяких ссылок, цитат и других ученых принадлежностей, и рассказать так последовательно, просто и, главное, так сознательно спокойно, как это сделал Кукольник, может только истинный ученый” [12, с. 276]. Иное мнение было у не склонного к апологетике Галанина: “Обе части (статьи.— Д. Л.) изложены весьма кратко, но удовлетворительно для тех, кто не знаком с образом управления Литвы” [13, с. 41].

               Особым случаем в издательской практике ГСК была публикация Кукольником подборки материалов по этнографии и фольклору под заглавиями “Предания литовцев” и “Обычаи, поверья, предрассудки, обряды, песни и пословицы литовцев” в книжке на 1854 г. Интерес прессы к этой публикации был всеобщим[39]. В столичных рецензиях, однако, есть общая фигура умолчания:  никто из критиков не придал значения отсутствию в публикации сведений о месте и времени записей и наблюдений, имен информаторов и лиц, производивших наблюдения, — все это стало критерием научного уровня публикаций памятников фольклора несколько позднее, и не в последнюю очередь благодаря заслугам одного из анонимных составителей памятных книжек Олонецкой губернии 1860-х гг., известного ученого П. Н. Рыбникова. Разногласия касались других аспектов публикации.

               Реакция Тарнава-Боричевского была однозначно позитивной: обе работы “обнаруживают в авторе обширные познания и в исторической, и в современной народности литовской, счастливую наблюдательность и необыкновенное трудолюбие. Его труд — драгоценный материал для будущего историка Литвы” [24, с. 231]. У Срезневского было замечание по существу: “ ...статья была бы еще любопытнее, если бы к русским переводам образцов народной словесности Литвы были приложены и подлинники. Это было бы тем более важно, что до сих пор нет ни одного подобного сборника, доступного для русских. Кстати сказать, что недавно вышло новое богатое собрание литовских песен в подлиннике с немецким переводом” [17, с. 45]. Аноним “Отечественных записок” высказал ряд замечаний по классификации  опубликованных текстов, заметил, что при публикации памятников “в переводе без приложения литовского текста... можно сомневаться в самой верности перевода”, указал на работы предшественников Кукольника, а в целом пришел к заключению, что, судя по данной публикации, в памятниках литовского народного творчества “много чрезвычайно близкого с преданиями немецкими и славянскими, а потому старание Виленского статистического комитета об издании их заслуживает полной благодарности” [19, с. 59, 61].

               Пожелания Срезневского и “Отечественных записок” о желательности публикации фольклора Виленщины в виде билингвы было учтено Киркором при подготовке статьи “Этнографический взгляд на Виленскую губернию”, содержащей  литовские и белорусские фольклорные тексты[40]. Виленский ГСК предполагал опубликовать в очередной памятной книжке подборку белорусского фольклора, но учесть эти критические замечания не смог, т. к. в 1855—1859 гг., по причинам, не зависящим от комитета, ПКВГ выходили без литературных прибавлений[41]. Если же говорить об издательской практике в целом по империи, следует отметить, что иноязычные фрагменты в дореформенных памятных книжках не встречаются, а единственное известное исключение — “Виленская библиография за 1852 год”,  напечатанная в “Памятной книжке Виленской губернии на 1853 год”. После реформы ГСК публикации в памятных книжках фольклорных текстов  в виде билингвы стали обычным явлением.

               Статью К. И. Геллинга[42] “Наставление простому народу, как предохранить себя от болезней и как лечить их простыми средствами в отсутствие врача” (книжка на 1854 г.) отличает от других публикаций ПКВГ обозначенный  в редакционном предисловии официальный характер: “...г. начальником Виленской губернии был приглашен статский советник доктор медицины Карл Иванович Геллинг... к составлению записки о господствующих местных в губернии болезнях, с приложением краткого, совершенно упрощенного и удобопонятного наставления о мерах, какие могут быть с пользою и без затруднений принимаемы к предупреждению и лечению болезней в отсутствие врача. Составленное г. Геллингом в сих видах наставление было внесено на рассмотрение Министерства внутренних дел, которое таковое и одобрило. Первая часть сего наставления при сем прилагается”.

               Возможно, такое настойчивое уведомление представляло собой попытку редактора и составителя отмежеваться от некоторых сомнительных положений статьи: из ее текста следует, что нерегулярное и неполноценное питание, неудовлетворительная в санитарном смысле одежда и другие особенности быта литовских и белорусских крестьян объясняются “предрассудком, упрямством, косностью или небрежностью”.

               В подцензурной печати полемика с подобным объяснением бедственного положения крестьянства была невозможна. Критик “Отечественных записок”  упомянул  статью Геллинга, но не стал ее рассматривать по существу [15, с. 75]. Из серьезных критиков только Тарнава-Боричевский счел эту публикацию полезной, поскольку она содержит описание местных болезней, выполненное врачем [21, с. 229][43].

               Имя Л. Кондратовича (Владислава Сырокомли) — автора статьи “Варвара, великая княгиня Литовская и королева Польская” (в книжке на 1854 г.) — получило известность у русских читателей позднее, уже в 1860-х гг. Биография Барбары Радзивилл, была, по-видимому, одним из первых изданий его текстов в русском переводе. Она привлекла внимание рецензентов как новизной жанра (для губернской памятной книжки), так и мастерством исполнения. Примечателен отзыв Тарнава-Боричевского: “Превосходная статья, написанная с совершенным знанием жизни этой несчастной страдалицы, с чувством и увлечением” [21, с. 231]. Это совпадает с оценкой других рецензентов. Некоторые из них почти дословно перепечатали из редакционного предисловия к статье элементарные биографические сведения об ее авторе; едва ли не впервые широкая аудитория русских повременных изданий узнала, что автор публикаций на польском языке по истории культуры Л. Кондратович и поэт В. Сырокомля — одно и то же лицо.

               Подведем некоторые итоги нашего обзора.                                                   

               1. Благодаря новшествам, примененным составителем ПКВГ первой половины 1850-х гг. А. К. Киркором, и широте интересов их авторов, получивших образование в крупнейших культурных центрах империи (Вильно, Дерпте, Казани, Москве, Петербурге), эти издания доминировали в отзывах столичной прессы на губернские памятные книжки: фактически ПКВГ были эталоном в период становления традиции рецензирования подобных изданий.

               2. Вследствие некоторых особенностей, присущих рецензиям в повременных изданиях всех типов и направлений (приведение полного оглавления рецензируемого издания, перепечатка или подробный пересказ материалов, наиболее привлекательных для рецензента), структура, содержание и характер ПКВГ становились известны широкому кругу читателей: от элитарных групп столичных ученых (через издания РГО и Академии наук) до провинциальной интеллигенции, отдававшей предпочтение “Санкт-Петербургским ведомостям”, “Северной пчеле”, “Русскому инвалиду” и “Отечественным запискам” перед губернскими ведомостями. Из среды читателей столичной прессы выходили авторы и составители губернских памятных книжек 1850—186060-х гг.

               3. Критические отзывы И. Д. Галанина, И. П. Тарнава-Боричевского, И. И. Срезневского, анонима “Отечественных записок” и членов Жуковской комиссии РГО объективно способствовали росту научного уровня работ  сотрудников ГСК (в частности, Киркора) и соответственно их изданий. Вместе с тем, в условиях николаевской цензуры для публичной критики были недоступны некоторые ошибки авторов ПКВГ, касающиеся жизненно важных для государства вопросов (оценка источников статистической информации, причины тяжелого материального положения крестьянства).

               4. Как источник по истории издания ПКВГ столичные рецензии начала 1850-х гг. малоинформативны: дополнительных сведений об авторах и составителях они не содержат, представление о репертуаре памятных книжек у сотрудников столичной прессы было неполным (издания 1845—1851 и 1855—1859 гг. были неизвестны даже таким знатокам, как И. Д. Галанин и А. И. Артемьев). Ценность рецензий — в тех сведениях, которые трудно почерпнуть в других источниках.

               По материалам обсуждения ПКВГ видно, что современники правильно представляли себе их структуру: сборник “Черты из истории и жизни литовского народа” в полном соответствии с действительностью рецензировался как вторая часть “Памятной книжки Виленской губернии на 1854 год” (ни в одной библиографии до 1994 г. в таком качестве этот сборник не фигурирует).

               Как в рецензиях на памятную книжку на 1853 г., так и в последующих материалах петербургской прессы (1850-х гг.) отмечены факты продажи губернских памятных книжек в магазинах Петербурга (до сих пор среди библиографов преобладает мнение о распространении подобных изданий исключительно по официальным каналам и только внутри соответствующей губернии).

               5. Оценка ПКВГ в целом была высокой: сервильной прессой они рекомендовались как образец для подражания, в них находили достоинства и петербургские ученые, отнюдь не склонные к сервилизму .

               6. Причины почти полного совпадения структуры ПКВГ первой половины 1850-х гг. с моделью, рекомендованной официальным рецензентом “Журнала Министерства внутренних дел” в 1857—1861 гг. всем органам местного управления, издающим памятные книжки, заслуживают внимания исследователей (среди источников —  многотомный дневник А. И. Артемьева в собрании рукописей Российской национальной библиотеки). Вместе с тем, некоторые особенности “Памятной книжки Санкт-Петербургской губернии на 1863 год”, напоминающие ПКВГ (группировка адресной и справочно-статистической части в два тома, продажа каждого из них отдельно, через частные магазины) могут быть объяснены прямым влиянием: действительными членами Петербургского ГСК были рецензенты ПКВГ 1850-х гг. К. С. Веселовский и Е. И. Ламанский, рецензент “Памятной книжки Виленской губернии на 1860 год” (сходной с изданиями, составленными Киркором) А. И. Артемьев, сослуживец Киркора по Виленскому губернскому правлению статистик и историк Е. П. Карнович, коллега Киркора по РГО П. П. Нейдгардт.

               7. Благодаря поддержке столичных повременных изданий Виленский ГСК внес существенный вклад в развитие региональных исследований и в трансформацию губернских памятных книжек в научные и справочные издания в масштабах Российской империи.

СПИСОК РЕЦЕНЗИЙ 

на книжку на 1852 г. 

1. [Манн И. А.] Заметки / И. М. // СПВ. 1852. 4 мая (№ 100). С.  406—407.

2. [Булгарин Ф.В.] Пчелка. Журнальная всякая всячина / Q.Б. // Северная пчела. 1852. 10 мая (№ 104). С. 413—415.

3. Библиографическая хроника. Новые сочинения // ОЗап. 1852. № 7. Отд. 6. С. 20—22. — Ценз. разрешение 1 июля.

4. [Галанин И. Д.] Новые книги, изданные в России / И. Г. // ЖМНП. 1852. Июль. Отд. 6. С. 175—196.

5. ВРГО. 1852. Ч. 5, кн. 1. С. 96—97 4-й паг. — Ценз. разрешение 20 июля.

6. Литературная летопись // БЧ. 1852. Т. 114. Отд. 6. С. 50—57. — Ценз. разрешение 15 авг.

7. Историко-статистические очерки Виленской губернии. [...] Вильно 1852 и 1853 // Современник. 1853. № 4. Отд. 4. С. 42—45. — Ценз. разрешение 28 февр.

на книжку на 1853 г. 

8. [Манн И. А.] Заметки / И. М. // СПВ. 1853. 8 февр. (№ 31). С. 121—122.

9. ОЗап. 1853. № 3. Отд. 5. С. 15. — Ценз. разрешение 1 марта.

10. [Булгарин Ф.В.] Пчелка. Журнальная всякая всячина / Q.Б. // Северная пчела. 1853. 14 марта (№ 58). С. 231.

11. ВРГО. 1853. Ч. 7, кн. 1. С. 74 5-й паг. — Ценз. разрешение 14 марта.

12. Сахаров А. Фельетон. Библиография // РИ. 1853. 25 марта (№ 67). С. 275—277.

13. [Галанин И.Д.] Новые книги, изданные в России / И. Г. // ЖМНП. 1853. Апр. Отд. 6. С. 34—64.

14. Веселовский К., Ламанский Е., Милютин Д. Донесение  комиссии, назначенной отделением статистики императорского Русского географического общества, для присуждения в 1854 году Жуковской премии // ВРГО. 1854. Ч. 10, кн. 1. С. 6—7 1-й паг. — Ценз. разрешение 9 апр.

на книжку на 1854 г. 

15. ОЗап. 1854. № 2. Отд. 4. С. 74—75. — Ценз. разрешение 23 дек. 1853 г.

16. [Манн И. А.] Фельетон. Новые книги / И. М. // СПВ. 1854. 16 янв. (№ 12). С. 49.

17. [Срезневский И. И.] Черты из истории и жизни литовского народа // Известия императорской Академии наук по Отделению  русского языка и словесности. 1854. Т. 3, треть 1, л. [3]. С. 44—45. — Ценз. разрешение 8 февр.

18. Фельетон. Библиография. Новые книги // РИ. 1854. 18 февр. (№ 41/42). С. 169—171.

19. Черты из истории и жизни литовского народа. Вильно. 1854 // ОЗап. 1854. № 4. С. 57—61. — Ценз. разрешение 24 февр.

20. Критика и библиография. Черты из истории и жизни литовского народа. Вильно, 1854 // Москвитянин. 1854. Кн. 1/2. С. 29—30 5-й паг.

21. [Тарнава-Боричевский И. П.] Новые книги / И.Б. // ЖМНП. 1854. Сент. Отд. 6. С. 228—231.

22. Гаевский В., Ламанский Е., Озерский А. Отчет комиссии по присуждению в 1856 году Жуковской премии, представленный отделению статистики императорского Русского географического общества // ВРГО. 1856. Ч. 17, кн. 2. С. 3—4 1-й паг.