А. И. Алексеев

               Причинами кризиса православной церкви на землях Великого княжества Литовского (ВКЛ) в традиционной историографии считались действия правителей-католиков из рода Ягеллонов, которые способствовали постепенному разрушению церковной организации и расстройству церковной жизни в этом регионе[1]. Брестская уния рассматривалась при этом как закономерный итог враждебной православию политики литовских государей. Это мнение было опровергнуто польским историком К. Ходыницким, отметившим, что правительство ВКЛ было заинтересовано в существовании эффективной православной церковной системы[2]. В своей новой работе Б. Н. Флоря поддержал выводы К. Ходыницкого и указал: “Дело не в недостатке доброго желания у правителей, а в реальном соотношении сил, когда с постепенным уменьшением господарского домена уменьшалась и руководящая роль монархии в обществе, ее способность проводить реформы, противоречившие интересам крупных феодалов”[3].

               Представляется, что для понимания исторических причин, которые привели к тяжелейшему упадку православия в ВКЛ и сделали возможной унию 1596 г., необходимо обратиться к рассмотрению процессов, протекавших внутри церковной организации, одним из которых является эволюция практики поминания усопших. Важность ее изучения доказана в последние годы рядом работ таких западноевропейских ученых, как Ф. Арьес, Й. Воллаш, Л. Штайндорф[4] и др. Общим их выводом является тезис о том, что поминальная практика формируется непосредственно под влиянием эсхатологических ожиданий.

               Влияние эсхатологического фактора (ожидание конца света в 7000 г. от сотворения мира) на Руси XIV—XV вв. прослеживается на широком круге источников: летописях, поучениях, памятниках иконографии и данных эпиграфики[5]. Важнейшим моментом в этом процессе следует признать возникновение синодика-помянника и появление первых духовных и данных грамот[6]. Появление названных источников напрямую связано с распространением в древнерусском обществе идеи о спасительности церковного поминовения для душ усопших.

               Древнейшим дошедшим до нас синодиком является синодик Новгородского Лисицкого монастыря (конец XIV— начало XV в.). С 1430-х гг. из текста данных грамот мы имеем надежные свидетельства о существовании в Северо-Восточной Руси синодиков-помянников[7]. Древнейший из сохранившихся синодиков Юго-Западной Руси — синодик Городищенского Успенского монастыря на Волыни — датируется 1484 г.[8] Несомненные указания на существование синодика-помянника в Киево-Печерском монастыре ранее 1484 г. (а возможно и ранее 1399 г.) встречаем в древнейшем синодике этой обители[9]. Первое упоминание синодика-помянника мы встречаем под 1486 г. в тексте отказной записи, составленной в ВКЛ на села Луцкому Красносельскому Спасскому монастырю.[10] Анализ наиболее ранних данных грамот (конец XIV— начало XV в.) позволяет утверждать, что процесс распространения практики подушных вкладов на раннем этапе в Северо-Восточной Руси протекал более интенсивно, нежели в Руси Юго-Западной. Симптоматично, что правительство Ивана III начиная с 1480-х гг. осуществляло широкомасштабное наступление на монастырское землевладение, при этом запрещались земельные вклады по душе[11]. В то же время Александр Ягеллон подтвердил судебные и имущественные права православного духовенства на основе “списка Ерославля” (1499 г.)[12].

               В значительной части данных грамот как в Северо-Восточной, так и в Юго-Западной Руси встречаются указания вкладчика о том, что он передает свое имущество монастырю “в веки вечные”, “в сей век и в будущий”, “вечно и непорушно”[13]. Распространение практики подушных вкладов неизбежно порождало конфликт между интересами ктитора и монастыря. Права патроната в обоих государствах понимались очень широко. Согласно обычаю, опека над монастырем давала патрону право верховной собственности на все монастырское имущество, право распоряжаться монастырскими доходами и даже право регулировать жизнь монастырской общины в соответствии со своими пожеланиями[14]. Но непременным условием совершения заупокойных служб со стороны монастырской братии являлась гарантия неотчуждаемости подушного вклада. Идя навстречу этому требованию, вкладчики нередко включали в данную грамоту запрещение вступаться в монастырские вотчины своим наследникам под угрозой загробной кары или проклятья[15]. Наиболее древней мерой, призванной гарантировать неотчуждаемость вклада, следует считать запись текста данных грамот в церковные Евангелия[16]. Интересно, что к концу XV в. меняется формула-заклятье в санкции данных грамот: на смену угрозе Божьим судом приходит угроза вечного проклятья по правилам Вселенских соборов[17]. Вероятно, на санкцию грамот повлияло апокрифическое правило 165 святых отец V Вселенского собора "на обидящих Божиа церкви", переведенное на Руси в конце XIV в.[18] Тем не менее говорить о неприкосновенности церковного имущества в Московском и Литовско-Русском государствах на протяжении всего XV в. не приходится[19]. Однако можно отметить, что монастыри в Московской Руси обладали более широкими правами, чем в ВКЛ. Объясняется это, на наш взгляд, различием в объемах владельческих прав правящей аристократии в обоих государствах и чрезвычайной интенсивностью процесса монастырского строительства в Северо-Восточной Руси, в ходе которого возникло множество нектиторских монастырей[20].

               Решающий перелом, определивший разные cудьбы православной церкви в Московском государстве и в ВКЛ, произошел на рубеже XV и XVI вв. Он связан с появлением, наряду с уже существовавшим синодиком, так называемого “повседневного поминания”. Запись в “повседневное поминание” обуславливалась внесением крупного земельного или денежного вклада и определялась соответствующим “рядом” между монастырем и вкладчиком[21]. Строго дифференцированная система “тарифов” за поминание вырабатывается в Иосифо-Волоколамском монастыре, ставшем в XVI в. своего рода кузницей кадров для иерархии Северо-Восточной Руси[22]. Преодолев сопротивление боярской аристократии и воспрепятствовав на соборе 1503 г. попыткам самого Ивана III конфисковать монастырские вотчины, иосифляне сумели сделать монастыри авторитетными центрами по управлению поминальной практикой. В 1530-х гг. систему поминаний из Иосифова монастыря заимствуют Кирилло-Белозерский и Троице-Сергиев монастыри. Аккумулировав значительные земельные богатства, монастыри стали субъектами права, расходуя значительные средства на дела благотворительности. В то же время великокняжеская власть, признав за монастырями право владеть вотчинами, последовательно отменяла льготы, распространяя на монастыри весь объем государственого тягла[23]. Стоглавый собор юридически закрепил неотчуждаемость монастырских имений, “вданных богови в наследие вечных благ”[24]. Чрезвычайно показательно, что в годы опричнины Иван IV конфисковал вотчины рязанского и вологодского владык, но отчуждения монастырских земель допускались крайне редко и с компенсацией[25]. В целом же, характеризуя процесс мобилизации земельного фонда в Московском государстве, исследователи отмечают, что потери монастырских владений, бывшие частыми для XV в., в XVI в. представляют собой единичные случаи[26].

               Совершенно иначе протекал процесс оформления поминальной практики в ВКЛ, где монастыри так и не сумели вырваться из-под власти патронов. Если Иосиф Волоцкий в послании княгине Голениной указывал единственный критерий эффективности поминаний — размер вклада[27], то молитвы об усопших в Городищенском синодике акцентированы на поминании ктиторов обители. Хотя в некоторых данных грамотах из Юго-Западной Руси встречаются указания на существование наряду с синодиком повседневного поминания[28], но в целом заключение ряда на поминание не сделало западнорусские монастыри полноправной стороной. Права патроната над церковными учреждениями в ВКЛ значительно расширились. М. Ф. Владимирский-Буданов, отмечая многочисленные факты частного патроната над церковными учреждениями, все же полагал, что монастырь являлся “субъектом права” на церковные имущества[29]. Однако можно указать целый ряд уставов, определявших порядок жизни братии, исходивших как от государя, так и от магнатов[30]. Широко распространилась практика отдачи монастырей в вечное и пожизненное владение частным лицам[31]. В ряде случаев патрон церкви или монастыря брал на себя функции определения размеров плат за совершение треб и за запись в синодик[32]. Активно вмешивались в заключение ряда на поминание и иерархи. В 1498 г. виленское духовенство жаловалось великому князю Александру на киевского митрополита Макария: “И теж деи, хто коли вписывает в церковь души родителей своих в поминальник, и он деи того впису бирал на себе половину; а за первых деи митрополитов, то все на попы хоживало”[33]. “При таком общем характере отношений,— отмечает Б. Н. Флоря,— не могут удивлять свидетельства о том, что патрон, не довольствуясь присвоением церковных доходов, налагает руку на заупокойные вклады в храм”[34].

               Таким образом, теория неотчуждаемости церковных имуществ, сложившаяся в Московской Руси под влиянием поминальной практики, на почве Руси Литовской не привилась. Православная церковь там так и не обрела прочного экономического базиса, став в высшей степени зависимой от воли крупных магнатов. Православная иерархия ВКЛ, как правило, не проходила подготовки в монастырях, а формировалась из светских лиц; назначения иерархов на кафедры все более зависели от воли шляхты[35]. Клирос соборных церквей, который в ВКЛ играл важную роль в управлении церковным имуществом кафедр, не обладал достаточным авторитетом, чтобы противодействовать иерархии, когда последняя “ударилась в унию”.