Стихира “На проклятие еретиков” в южнорусских Ирмологионах

Н. В. Рамазанова

               С конца XVI и в течение XVII—XVIII вв. на землях современной Украины, Белоруссии, отчасти Прибалтики получила распространение богослужебная  певческая книга, известная в литературе под названием Южнорусский Ирмолог, или Ирмологион[1], со своими особенностями в художественном оформлении[2] и  составе[3].

               Ю. П. Ясиновский, указав на однотипность содержания Ирмологионов, отметил и отклонения от стандарта[4]. Помимо обязательных для этой книги, постоянно присутствующих в ней песнопений — богородичнов, седален, антифонов, степенн, ирмосов, распетых на восемь гласов,— сюда включались подборки нестабильного состава (подобны на восемь гласов, песнопения Обихода, песнопения отдельным праздникам и святым). Кроме того, в отдельных Ирмологионах зафиксированы ирмосы канонов — княгине Ольге, на Полтавскую победу (“Полтавии”, “Виктории”), “На умирение церкви”, а также стихира, надписанная “На проклятие еретиков”[5]. Об этой стихире и пойдет речь, так как  именно в ней нашли отражение “церковные раздоры в Юго-Западной России и борьба православных местных братств с католичеством и униею”[6].

               Стихира “На проклятие еретиков” встречается в рукописях, написанных и бытовавших в разных губерниях, уездах и городах, о чем свидетельствуют приписки на книгах из Витебской Петропавловской церкви  (написана в Бешенковичах[7]), из Роменского уезда[8], Полтавской губернии[9], Подольской епархии[10]. Одна из  рукописей была куплена в Риге, а затем попала в с. Андреевское Коломенского уезда[11], другая, согласно записи, принадлежала духовнику Петра I[12]. Некоторые рукописи не имеют географических указаний в приписках; об их принадлежности западнорусской церковной традиции свидетельствуют состав и художественное оформление[13].

               Текст стихиры следующий: “Иже образу Твоему не поклоняющиiся, Пречистая Владычице, ныне да погибнут, яко же безумныi Арiе, Несторiе, Савелiе, и со Сергiем проклят буди Маментiе, Ипатiе, Кирилiе и их ученицы Аполинарiе и Симон Диоскор, возлюбиши огнь неугасимы. Мы же вси целуем и чтем, Пречистая, образ Твой в ден лют, избави мучения молимся”.

               Хотя в научной литературе при анализе состава  Ирмологионов  эта  стихира  и  упоминается,  никто из исследователей не раскрывает имен, перечисленных здесь. Но не ответив на вопрос, кто именно, что за исторический персонаж стоит за тем или иным именем, трудно определить, какой ориентации придерживались создатели этой стихиры — православной или униатской.

               Известно, что церковная уния 1596 г. была заключена на условии, что принадлежащие восточному обряду “по своему греческому обычаю службу и пение в церквах своих правят и свята по старому календарю”[14]. Действительно, были сохранены, по крайней мере формально, основной корпус календарных праздников, богослужебных песнопений и структура службы. Таким образом, Ирмологионы как основные певческие книги могли быть использованы как в православном, так и в униатском богослужении.

               Мы находим подтверждения этому в записях о принадлежности той или иной рукописи  либо  православной, либо униатской церкви или монастырю.

               Так, приписка 1722 г. в Ирмологионе 1687 г. указывает на православный монастырь (Белостокский), выступающий в качестве владельца рукописи[15], тогда как Ирмологион середины XVII в., судя по записи в книге, принадлежал монастырю базилиан[16].

               Записи в другой рукописи позволяют предположить, что эта книга была  подготовлена (списана) специально для передачи в униатскую церковь. Здесь читаем:  “Za błogosławieństwem Boga w Troycy Świętey jedynego, y pomoc Matki Nayswiętszey, dokończy ten Irmoloy, roku 1746 m[i]e[sięc]a apryla 14 dnia. Leon Emellanowicz”[17].  А  на других листах четким полууставом записано: “Во ч[е]сть и славу Б[о]га во Тро[и]öű Ń[â˙]той единаго надал сию книгу, на ц[е]рковú Преображенїя Г[о]ń[подн]я, на Острой Горе Витебскую, славетный пан тогожде ăđŕäŕ ĺăî ęđîë[ĺâńęîé] ě[č]ë[î]сňč â ëĺňî Ăîńďîäíĺ 1746 ě[ĺ]ń[˙]ца аvгуста 6-го дня”[18]. Иными словами, спустя 4 месяца после окончания работы над рукописью “славетный пан”, по заказу которого, по-видимому, она и была написана, передает ее в Преображенскую церковь Витебска. Эта церковь могла быть только униатской,  так как после 1641 г., по распоряжению короля Владислава IV, в Витебске не должно было быть ни одной православной церкви[19] .

               Использование одной и той же певческой книги в богослужении разных исповеданий прекрасно продемонстрировал А. В. Преображенский, показавший, как напев униатского канта “Радуйся, радость Твою воспевающе” приспосабливается к напеву херувимской, которая затем помещается в православный Обиход и издается  Священным  Синодом в 1772 г.[20] Он же первым отметил и существование в рукописях распевов,  названных “кралевский”  и “езувицкий”[21].

               “Езувицкая” херувимская встречается и в одном из Ирмологионов конца XVII в., включивших в себя стихиру “На проклятие еретиков”[22]. По своему складу — размеренному ритмическому рисунку, квадратной структуре и гармонической  мажоро-минорной основе — в “езувицкой” действительно использован напев, свойственный католической традиции[23].

               Кого же считают еретиками создатели стихиры?  И зачем это песнопение было включено в традиционный состав Ирмологиона?

               Обратимся к персонажам стихиры. Первыми в ней стоят не требующие специальных комментариев имена Ария, Нестория и Савелия — великих ересиархов II—V вв. Следом за ними упомянут Сергий — константинопольский патриарх в 610—638 гг., монофелит, преданный анафеме VI Вселенским собором (680—681 гг.).

               Кто же скрывается под именами Ипатий и Кирилл? Среди известных еретиков первых веков христианства таких имен мы не находим. Можно предположить, что авторы стихиры стремились не только обличить уже преданных проклятию деятелей прошлого, но и назвать и осудить современников, представителей вероучений, противных православию. Однако, обратившись к реформаторским проповедникам XVI—XVII вв., распространявшим свои идеи в Юго-Западной Руси, мы находим среди них только Кирилла.

               Кирилл Лукарис — константинопольский патриарх в 1621—1638 гг., под именем которого была издана книга “Исповедание веры”, содержавшая кальвинистское учение. В 1638 г. Константинопольский собор предал его анафеме, а в 1672 г. Иерусалимский собор оправдал Лукариса, поскольку было доказано, что он не имеет отношения к этой книге. Сам Кирилл в грамоте 1622 г. писал о протестантизме как о богохульном вероучении. Могло ли его имя попасть в стихиру? Едва ли. Скорее всего, названные здесь Кирилл и Ипатий — деятели другого направления.

               Кирилл Терлецкий, в 1585—1607 гг. епископ Луцкий и Острожский, и Ипатий Потей, с 1594 г. епископ Владимирский и Брестский, а в 1599—1613 гг. митрополит Киевский, известны как инициаторы и активнейшие сторонники унии с Римом. Ипатий, вместе с другими четырьмя иерархами, подписывает тайное постановление о соединении церквей под властью папы. В 1595 г. Ипатий и Кирилл отправляются в Рим с соборной грамотой, где присягают на иерархическое подчинение папе. А в 1596 г. именно Кирилл Терлецкий открывает в Бресте собор, на котором провозглашается уния.

               Что же касается Маментия, то с определенной долей вероятности можно предположить, что это не кто иной, как Мелетий Смотрицкий (в иночестве Максим) — ученый-филолог, педагог (создатель известной “Грамматики”) и церковный писатель. Его происхождение (сын каменецкого городского писаря, написавшего предисловие и стихи для Острожской Библии 1581 г.), образование и воспитание (иезуитская коллегия в Вильно), по-видимому, и создали предпосылки для того непростого пути, по которому он прошел, начав с горячей полемики против униатов и латинян,  затем перейдя в унию тайно и закончив активной пропагандой идеи соединения церквей.

               Надо полагать, что появлению этой стихиры должно было предшествовать соборное решение о проклятии. Однако никаких свидетельств этому в источниках  не обнаружено. Возможно, проклятие последовало за отречением Мелетия от своей “Апологии” (как известно, на Киевском соборе 1628 г. он вынужден был участвовать в торжественном анафематствовании своей книги, топтать ее ногами и палить огнем,  после чего уехал из Киева и открыто провозгласил себя униатом).  Но данными об анафеме самому Мелетию, а не его книге, мы не располагаем.

               Два следующих имени в стихире — Аполлинарий и Симон. Речь, вероятнее всего, идет не о самом Аполлинарии Лаодикийском, осужденном VI Вселенским собором, а о том еретическом движении, которое в эпоху Реформации получило название аполлинаризма. Симоном же мог быть как Симон Волхв — современник апостолов, родоначальник гностицизма и всех ересей в церкви, так и Симон Будный — известный протестантский проповедник XVI в. Первоначально приверженец кальвинизма, он занимался распространением этого учения посредством издания сочинений на польском, латинском и белорусском языках. Он также перевел на польский язык и издал в 1570 г. Библию. Впоследствии он порвал с кальвинизмом и сделался приверженцем идей Фавста Социна.

               Завершает ряд еретиков имя Диоскор. Оно присутствует не во всех списках стихиры, лишь в одном Диоскор выступает как самостоятельное имя, в остальных — присоединяется к имени Симон. В результате Симон и Диоскор становятся именем одного человека — Симон Диоскор. Однако человека с таким именем не существовало. Диоскор же — александрийский патриарх — был осужден за ересь IV Вселенским собором в Халкидоне в 451 г.

               Прямо стихира осуждает только тех, кто не поклоняется образу Богородицы. Но при этом приравнивает к ним всех еретиков и вероотступников, начиная с Ария и заканчивая Симоном Будным[24] и Диоскором. Такими вероотступниками для них являются и униаты — Ипатий Потей, Кирилл Терлецкий и Мелетий Смотрицкий. Все они не отличались постоянством своего вероисповедания. Ипатий был в свое время приверженцем кальвинизма, Мелетий колебался между православием и унией. Это непостоянство и в конечном счете отступление от православия, принятие “веры папежской” и позволило создателям стихиры включить их в число проклинаемых еретиков[25].

               Итак, текст стихиры “На проклятие еретиков” свидетельствует о православной ориентации ее создателей. Включенная в Ирмологион, она придавала ему вполне определенную направленность и исключала возможность использования книги в униатском богослужении. Эта тенденция — оградить книгу от униатов — проявилась также и в том, что в отдельных Ирмологионах встречается еще одно произведение, безусловно связывающее их с православием. Это канон “Умирению церкви и соединению православной веры”[26].

               Нельзя сказать,  что  этот  канон появляется и существует исключительно на юго-западных землях. Его знаменный вариант мы встречаем в московском певческом рукописном сборнике 1670-х гг.[27] И это неудивительно, ибо тема “умирения святыя восточныя и апостольския церкви” была актуальна и для Московской Руси[28], причем не только во время активизации борьбы с ересями, но и в связи с вопросом о местных церковных святынях, часто приобретавшим очень большое значение[29].

     Но в сложной ситуации Юго-Запада, где православие вынуждено было сосуществовать на одной территории с иноверием, в условиях активной пропаганды унии и католичества, тех соблазнов, которыми прельщал пышный католический обряд с его  многоголосным пением и “органными гудениями”, а также подвергаясь гонениям и притеснениям, оставаться верным православию было непросто. Многочисленные примеры принятия унии, перехода в католичество, введения отдельных католических чинов в православное богослужение (как это делает даже такой верный православию человек, как Петр Могила) наблюдались постоянно. В связи с этим идея “соединения церкви” была чрезвычайно важна, но отнюдь не в том понимании, которое вкладывали в нее униаты и католики. И Ирмологион, как основная певческая книга, обеспечивающая музыкальное оформление богослужения, связанная глубокими корнями с древнерусским православным пением, должна была  служить одним из средств борьбы за это соединение.

               В этих условиях включение в Ирмологион стихиры “На проклятие еретиков” не было случайным. С ее помощью православие стремилось утвердиться в качестве единственно истинной веры, а сам Ирмологион, вследствие этого, ограждался от использования его в униатской церкви.

               От редакции. Соображения Н. В. Рамазановой могут показаться слишком гипотетичными. Не вполне ясно, на чем, собственно, основана атрибуция имен в стихире Смотрицкому, Потею и Терлецкому, как объяснить превращение Мелетия в Маментия (добавим сюда один из вариантов мирского имени Смотрицкого —Максентий[30]), что за “ученики” были у всех троих (не Будный же) и относится ли вообще это слово к последующим именам. Наконец, даже не ставится вопрос о датировании стихиры, хотя, как видно из пассажа о Кирилле Лукарисе (кстати сказать, кандидатура, отброшенная автором без какой-либо мотивировки), проблемы хронологии так и просятся на бумагу. При всем этом Н. В. Рамазанова затронула очень важную и малоисследованную тему — о публицистическом звучании богослужебного текста. Вообще говоря, анафема униатам в России провозглашалась. В одном из т. н. Архангельских чинов в Неделю православия (начало XVIII в.) перечисление всех ересей заканчивается проклятием “лютераном, калвинистом, унеятом, схисматиком, отступником, раскольником”[31]. В подобных условиях вставка в традиционный именной ряд[32] сочетания типа “Ипатий и Кирилл” не могла не вызвать у образованного человека той эпохи вполне однозначной ассоциации. Но, конечно, констатация идейного влияния не должна отменять требований текстологии.

[1] Ю.П.Ясиновский употребляет наименования “Украинский (Белорусский) Ирмолой” или “Ирмолой украинского типа” (Ясиновський Ю. Українсüкi та бiлоруськi нотолiнiйнi Iрмолої 16—18 столiть: Каталог i кодикологiчно-палеографiчне дослiäæåííÿ. Ëüâiâ, 1996 (äàëåå — Êàòàëîã). С. 37, 89).

[2] Жолтовский П.Н. Изобразительная графика украинских Ирмолоев XVII—XVIII вв. // ПКНО 1984. Л., 1986; Нiкалаеў М. Палата кнiгапiсная: Рукапiс. кн. на Беларусi ў X—XVIII ст. Мн., 1993. С. 194—196; Каталог. С. 81—86.

^[3] Об особенностях их состава писал еще И.И.Вознесенский, сопоставляя рукописные Ирмологионы XVII—XVIII вв. с печатными синодальными изданиями, выпускавшимися с 1772 г. (Вознесенский И. Церковное пение православной Юго-Западной Руси по нотнолинейным Ирмологам XVII и XVIII веков: Состав, свойства и достоинство напевов, помещен. в юго-зап. Ирмологах. 2-е изд. М., 1898. С. 8—10). Хотя такое сопоставление недостаточно корректно, оно дает общее представление об Ирмологионе как певческой книге особого типа, основанной на иных принципах отбора и объединения материала, чем те, которые использовались в Октоихе, Обиходе, Праздниках и др.

^[4] Каталог. С. 90.

[5] Ю.П.Ясиновский отмечает стихиры "На проклятие еретиков, арий и прочих" и "На проклятие иконоборцев" (Ясиновський Ю.П., Дзьобан О.О. Нотолiнiйнi рукописи XVI—XVIII ст.: Каталог. Львiв, 1979. С. 94).

[6] Вознесенский И. Указ. соч. С. 10.

[7] ОР РНБ, Капелла Q.10. (Каталог, № 510).

[8] Там же, F.8. (Каталог, № 885).

[9] Там же, F.7. (Каталог, № 932).

[10] Там же, Q.63. (Каталог, № 163). В этой рукописи есть и стихира “На проклятие еретиков” (л. 202), и ирмосы “Умирению церкви” (л. 3).

[11] Там же, Q.36. (Каталог, № 297).

[12] Там же, Солов. 622/676. (Каталог, № 298).

[13] Там же, Капелла Q.71, F.11. (Каталог, № 1044, 997).

[14] Цит по: Вознесенский И. Указ. соч. С. 50.

[15] ОР РНБ, Капелла Q.15, л. 55—62. (Каталог, № 255).

[16] Там же, Капелла F.1, л. 1об. (Каталог, № 33).

[17] Там же, F.12, л. 174. (Каталог, № 781).

[18] Там же, л. 16—21.  

[19] Интересно, что и после присоединения Витебска к России  в городе было всего 3 православных церкви, тогда как униатских —11 (Щекатов А. Географический словарь Российского государства, сочиненный  в  настоящем  оного  виде.  Ч. 1. М., 1801. С. 880—883).

[20] Преображенский А. От униатского канта к православной херувимской. Пг., 1916. См. также: его же. “Латинская ересь” в русском пении XVII в. // Орфей. 1922. Кн. 1.

[21] Его же. Культовая музыка в России. Л., 1924. С. 57.

[22] ОР РНБ, Капелла Q.36, л. 373.

[23] Этот же напев мы встречаем в одной из херувимских,  опубликованных Н.Д.Успенским, но здесь она надписана не “Езувицкая”, а “