Речь пойдет о произведениях брестского игумена Афанасия и ростовского митрополита Димитрия — о двух Диариушах, некоторые эпизоды из истории которых представляются интересными в своем событийном переплетении.

               1623-й, как и любой год человеческой истории, нес в себе и мрачные, и светлые события. Убийство в Витебске возмущенной толпой погромщика православных церквей Иосафата Кунцевича оказалось столь же бесплодным духовно и сеющим распри действием, как и зверские методы самого потерпевшего в борьбе со “схизматиками”-православными. Основание же Кутеинского Богоявленского мужского монастыря подкоморием мстиславским Богданом Вильгельмом Стеткевичем и его женой Еленой, урожденной княжной Соломерецкой,— открыло одну из многих светлых страниц в истории русско-белорусских связей. Первым игуменом этого монастыря стал Иоиль (Труцевич). Пан Богдан в том же 1623 г. основал и второй монастырь, Борколабовский, в родовом имении своей тещи — княгини Евдокии Соломерецкой, дочери дисненского старосты Борколаба Корсака. Стеткевичем было основано еще два монастыря — Буйницкий Святодухов и Кутеинский Успенский. Евва-Евдокия была замужем за князем Богданом Соломерецким, который еще в 1592 г. откупил Буйничи. До основания Борколабовского монастыря в селе этом стояла церковь, в которой священником был Федор Филиппович, автор Борколабовской летописи. Из Диариуша Афанасия Филипповича нам известно, что он, Афанасий, подвизался послушником Кутеинского Богоявленского монастыря. Был ли брестский игумен сыном борколабовского священника, утверждать не берусь, но он, без сомнения, был его духовным сыном. Доказательство тому — Диариуш и мученическая кончина. И это его сочинение, и гибель за духовную свободу народа стоят в одном ряду событий того трудного времени, когда и казак Богдан Хмельницкий, и кутеинский, виленский или киевский монах, и патриарх Московский делали одно и то же возложенное на них народом дело.

               Сохранение и развитие восточного православия и славянства было культурно-политической парадигмой действий царя Алексея и патриарха Никона. Когда в 1653—1655 гг. положение на полях сражений складывалось не в пользу православных, оказалось естественным делом, что кутеинские и буйницкие монахи нашли приют в Валдайском Иверском монастыре — первенце патриарха, задуманном им как новый центр возрождаемого во всемирном масштабе православия.

               Надо всеми четырьмя монастырями Богдана Стеткевича был один церковный начальник — игумен Иоиль. Ему довелось вести свою братию на новое место жительства, в новгородские пределы. И перед смертью мудрый старец завещал похоронить тело свое в Иверском монастыре. Он умер в 1655 г. по пути на Валдай. Дело же, ради которого белорусские монахи ехали в Россию, утвердили они крепко, свидетельством чему идейное содержание и широкое распространение напечатанного ими в Иверском монастыре “Рая мысленного” — книги по истории Иверской иконы Божьей Матери и Валдайского Успенского монастыря, одним из авторов и составителем которой был сам патриарх. Экземпляр, хранящийся ныне в Российской национальной библиотеке, читался в XVIII в., судя по записям на полях, монахами в белорусских монастырях. Печатными и рукописными экземплярами “Рая мысленного” пользовались монахи и жители Каргополя, Соловецкого монастыря[1].

               С этих пор Новгородчина (а позже Петербург) укрепилась в роли земли, где нити культурного взаимообогащения восточнославянских народов все прочнее связывали их исторические судьбы, разорвать которые были уже не в силах ни старообрядчество, ни униатство. В этом процессе белорусское и украинское по происхождению монашество сыграло свою благотворную роль, жизненно укрепляя, закаляя в полемике и делая более гибким православие, его культуру. Может быть, благодаря этому оно и осталось основой духовной культуры наших народов и на последующие века.

               За четыре года до кончины Иоиля Труцевича родился под Киевом в семье казацкого сотника Саввы Туптало из рода Савичей сын Даниил, который, став в юности монахом под именем Димитрия, в 1702 г. был поставлен на Ростово-Ярославскую митрополию. К этому времени Димитрий был широко известен как яркий проповедник, составитель Четьих Миней и автор богословских сочинений. Он активно занимался изучением истории, закладывая основы церковной историографии нового типа. С 1680-х гг. он вел особый дневник — помянник, который назвал Диариушем. Позже он написал своебразную редакцию Диариуша в составе летописи (ниже будем называть ее ЛД — Летописным Диариушем), которую начал, по собственноручной записи, 28 июня 1693 г.[2] Постараемся выяснить, когда и при каких обстоятельствах она была создана.

               В 1704—1705 гг. святитель Димитрий усиленно трудился над завершением Четьих Миней. Но уже в августе 1705 г. он возвращается к историографической теме, судя по составу одного из сборников-автографов, датируемых этим временем[3]. В 1705—1708 гг. митрополит Димитрий работал над общей и местной, ростовской, историей, а также писал Летописец келейный — церковную историю Ветхого Завета. В ЛД известия за 1707 г. предшествуют последней авторской записи и сообщают нам следующее: “1707. Iюня 5 Афанасии монах преставися в монастиру Кирилском Кiевском. Августа 22 преос(вя)щенныи Варлаам Ясинскии, митрополит кiевскии, преставися”[4]. Если кончину митрополита Варлаама можно считать широко известным событием, то весть о смерти простого монаха в родном для Димитрия монастыре (в нем он принял постриг) кто-то должен был сообщить ему с Украины. Сборник со списком Диариуша игумена Афанасия, легшим в основу публикации А. Ф. Коршунова[5], дает нам ключевые факты. У Горского и Невоструева этот сборник описан так: “Толкование на Псалтирь св. Афанасия Александрийского, с другими статьями, в малый лист, XVII в. на 179 л. писано почерком белорусским”[6]. Далее дан текст приписки на первом листе рукописи: “Сiа книжка дается пречестнейшему отцу Iоасафу Дранику архимандриту Бизюковскому ради дiарiюшу блаженнаго Афанасия на Москву, а прошу о возвращение знову до Могилева до нас. Сильвестре Троцевич игумен”. Внизу этого же листа другим почерком написано: “Ростовскаго архиереа Димитрия”[7]. Совершенно ясно, что эта рукопись, духовно ценная для ее владельцев, осталась у митрополита Димитрия. Бизюковский архимандрит Иоасаф Драник мог быть в Москве в этом сане не раньше 1705-го  и не позднее 1712 г.[8]

               В состав сборника входит и Толковая Псалтырь. Из письма же Димитрия к Ф. П. Поликарпову от 8 ноября 1708 г. мы узнаем, что митрополит “хотел бых после сей книги (Летописца келейного.— В.Б.) ятися Псалтири, еже вкратце изяснити ю толкованием”[9]. Эти слова могут служить подтверждением тому, что книга с Диариушем преподобномученика Афанасия и Толковой Псалтырью св. Афанасия Александрийского была очень нужна Димитрию для осуществления своих творческих замыслов. Но возможно, что она была уже в его собственности к 8 ноября 1708 г. и послужила толчком к созданию ЛД и к мысли о составлении толкований на Псалтырь. Последняя авторская запись в Диариуше Димитрия Ростовского сообщает нам: “1708. Архимандрит Печерскии Иоасаф (Кроковский.— В. Б.) поставлен митрополит Киеву на Москве августа 6 (14-го на самом деле. — В. Б.). Были и мы на поставлении”[10]. Вот почти точная дата, когда Иоасаф Драник мог передать сам сборник с Диариушем Афанасия Брестского и с Толковой Псалтырью Афанасия Александрийского прямо в руки митрополита Димитрия. Он же, вероятно, сообщил и о смерти кирилловского старца Афанасия, которого Димитрий мог знать лично. Предпоследняя запись автора в ЛД, которой нет в его начальном тексте, гласит: “Dzieiуw wieku swego kapщan niema pisaг”[11]. Та же мысль (цитата из Барония) проводится Димитрием и в двух письмах — к Стефану Яворскому от 4 декабря 1707 г. и к Ф. П. Поликарпову от 8 ноября 1708 г.[12] Следовательно, в этом временном промежутке митрополит Димитрий мог по смыслу и интеллектуально-творческому своему настрою дополнить так оригинально своей автобиографией летопись, начатую им еще в 1693 г. После ноября 1708 г. он уже писал своей знаменитый “Розыск о раскольнической брынской вере”, ставший его последним сочинением.

               Побудительными мотивами к творческому нарушению своей же установки — “не архиерейское то дело” писать гражданскую историю —  для Димитрия, вполне возможно, были книга, подаренная Иоасафом, судьба Афанасия Брестского и собственный опыт. Смелость автора, впервые введшего личность в историографию, позволяет, на мой взгляд, считать именно митрополита Димитрия первым отечественным историком, имевшим не только яркое личностное понимание истории, но и использовавшим приемы критики источников. В своем историографическом творчестве митрополит Димитрий подошел к решению теоретических и методических задач, вставших полвека спустя перед гражданской историографией, неразрывное единство которой с историографией церковной глубоко ощущал этот мудрый человек.