Имя выдающегося уроженца древнего белорусского города Мстиславля Семена Марковича Дубнова (1860–1941 гг.) было хорошо известно читателям русско-еврейской исторической литературы конца XIX и начала ХХ в., однако со времени установления сталинской диктатуры власти делали все от них зависящее, чтобы оградить советских граждан от его сочинений. Это находит объяснение как в общей тенденции курса на фальсификацию истории, так и в двух частных обстоятельствах: резко негативном отношении эмигранта Дубнова к большевистскому режиму и закрытии самой еврейской проблематики в советской науке. Скрывались не только научные труды одного из наиболее компетентных историков начала века, но и автобиографическая «Книга жизни»[1], основанная на дневниковых записях. Ее первое издание вышло в свет еще при жизни автора в трех томах (Рига, 1934–1940)[2]. Тираж третьего тома был уничтожен нацистами (вместе со всей еврейской общиной Риги, где с 1933 г. жил Дубнов), однако в 1957 г. этот том был переиздан в Нью-Йорке дочерью мемуариста Софьей Эрлих[3].

Насильственное изъятие из научного оборота в Советском Союзе произведения, сочетающего достоинства русской прозы[4] и авторитетного свидетельства наблюдательного историка о своем времени, негативно сказывалось на состоянии науки. Возьмем, к примеру, комментарий к первой публикации письма Н. С. Лескова от 14 октября 1882 г. редактору журнала «Исторический вестник» С. Н. Шубинскому, подготовленный весьма сведущим историком русской литературы И. Я. Айзенштоком. Лесков писал: «…Кладу сюда же рецензию о новой, замечательной книге по еврейскому вопросу. Книгу я знаю и статью читал и выправил. Писал ее еврей же, потому что я боялся ошибиться в суждении о талмуде. Фамилия автора Дубнов — студент Петербургского университета (писатель ошибся: Дубнов никогда не был студентом.— Д. Л.), филолог»[5]. Из комментария явствует, что «рецензии С. М. Дубнова в “Историческом вестнике” в 1882–1883 годах не появлялись»[6]. Последующий исследователь, М. Д. Эльзон, атрибутировавший многие анонимные и подписанные псевдонимами материалы журнала[7] не нашел в архиве Шубинского (ОР РНБ, ф. 874) никаких свидетельств авторства Дубнова. Между тем этот эпизод биографии Дубнова и Лескова разъясняется в «Книге жизни»: речь идет о рецензии на книгу Эмануэля Бен-Сиона (Эммануила Якова Прилукера, 1860–1935 гг.) «Евреи-реформаторы. “Новый Израиль” и духовно-библейское братство. Опыт социально-религиозной реформы еврейства и новой постановки еврейского вопроса в России» (СПб, 1882), опубликованной в декабрьском номере журнала за 1882 г. за подписью Д‑ов. Текст был написан по предложению Лескова, который обещал внести стилистическую правку, однако дописал вставки, не согласованные с автором и противоречащие его взглядам.

Этот досадный пробел в корпусе мемуарных источников, доступных отечественному читателю, восполнен недавним переизданием «Книги жизни» в издательстве «Петербургское востоковедение» под эгидой Еврейского университета в Москве и Российской национальной библиотеки[8]. Вся работа над комментарием была выполнена сотрудником РНБ, доктором исторических наук В. Е. Кельнером, у которого в этом отношении не было предшественников. Специфика комментария определялась тем, что, как сказано во вступительной статье, «издание рассчитано в основном на массового читателя в России». Отсюда и круг источников, использованных для комментирования: это, по преимуществу, тексты русско-еврейской исторической литературы XIX–ХХ вв., в развитие которой мемуарист внес значительный вклад[9]. В этом смысле комментарий вполне удовлетворяет своему назначению; другое дело, что в нем расшифрованы далеко не все реалии родной земли Дубнова — Белоруссии времени его молодости. Еще в большей степени это относится к именному указателю (около 1000 имен), в котором довольно много пробелов. На область комментария указатель не распространяется, однако есть лакуны и применительно к тексту. В известном смысле они запрограммированы структурой издания: многие лица, упоминаемые мемуаристом названы не по имени, а по должности, и не раскрыты в комментарии. Часть ошибок может быть объяснена несовершенством компьютерной техники: в ряде случаев неполные однофамильцы поглощены полными, и в результате указатель отсылает к комментарию не о том лице, о котором пишет мемуарист.

Для уточнения реалий, описанных Дубновым, я использовал преимущественно местные официальные издания того времени, среди которых особую справочную ценность представляют собой губернские памятные книжки, прежде всего, их адрес-календарная часть[10]. Региональная модель адрес-календарей белорусско-литовских губерний была разработана в 1863 г. секретарем Витебского губернского статистического комитета А. Н. Сементовским и, благодаря особым условиям управления в Виленском генерал-губернаторстве, с 1864 г. получила распространение во всем крае. Как и во внутренней России, адрес-календари западных губерний составлялись из выписок из формулярных списков, присланных присутственными местами в ответ на официальные запросы администрации (как правило, осенью года, предшествующего обозначенному в заглавии). Однако объем адрес-календарной информации в Белоруссии и Литве был значительно шире, чем во внутренних губерниях. Помимо данных, требующихся для деловой переписки (фамилия, имя, отчество, классный чин, должность), западные адрес-календари включали сведения о вероисповедании, образовании (включая название учебного заведения), служебном стаже (общем и в занимаемой должности), дату назначения в последнюю должность, в отдельных случаях — о возрасте и наградах. Появление и устойчивое существование в Северо-Западном крае этих особенностей было связано с последовательно проводившейся политикой ограничения государственной службы местных католиков; для историков же содержащийся в адрес-календарях биографический материал значительно облегчает задачи комментирования мемуарных свидетельств по истории Белоруссии. Часть особенностей губернских памятных книжек была воспринята ими от издававшейся ежегодно (с 1874 г.) «Памятной книжки Виленского учебного округа…», к достоинствам которой следует отнести приведение сведений о структуре жалованья — по факту получения 50-процентной надбавки чиновниками православного вероисповедания (в сочетании с антропонимическими данными и указаниями о «месте воспитания») можно судить об их происхождении из внутренних губерний (уроженцы Белоруссии, независимо от исповедания, права на эту надбавку не имели).

«Книга жизни» содержит сведения о людях, обойденных вниманием других мемуаристов. Прежде всего назову человека, привившего Дубнову интерес к истории — это глава семьи «Бенцион-второй, мой дед и учитель, родившийся около 1805 г. … Около 1845 г. он отказался от всяких торговых дел и стал жить безвыездно в Мстиславле, посвящая себя всецело науке… В течение 45 лет он читал высший курс Талмуда в большой мстиславской синагоге, после утреннего богослужения. Его аудитория состояла сначала из местных книжных людей, старых и молодых, но потом лекции его стали привлекать слушателей и из других городов Белоруссии и даже из Литвы и Украины» (с. 23, 24). Далее автор довольно много говорит о деятельности деда как педагога и ученого-схоласта, которые было бы интересно дополнить фактами, характеризующими его должностное положение. В официальном справочнике Бенцион Выгдорович Дубнов значится почетным блюстителем Мстиславского казенного еврейского училища с 5 августа 1853 г.[11] По сведениям о возрасте (55 лет) определяется и год рождения, не указанный мемуаристом, — приблизительно 1802 (более точной датировке мешает еврейский отсчет новолетий не с января, а с осени, по лунному календарю). В «Памятной книжке Могилевской губернии. На 1869 год» (Могилев, 1868) эта должность почетного блюстителя обозначена вакантной. В предыдущих выпусках той же книжки указано сословное положение деда Дубнова — купец третьей гильдии.

Под влиянием чтения книг еврейских просветителей (маскилим) Дубнов понял, что для приобщения к современной культуре ему нужно овладеть русским языком. Общее представление о способах первоначального овладения русской грамотой представителями коренных народов Белоруссии и Литвы дает работа директора Могилевской гимназии М. В. Фурсова[12]; свидетельство мемуариста детализирует: «Сначала я прошел все ступени специально-еврейского образования[13], а потом увидел, что мне еще недостает общего образования, даже элементарного. Прежде мне казалось, что еврейский язык даст мне возможность усвоить все науки, до философии включительно… До 13 лет (дата округлена: это возраст совершеннолетия.— Д. Л.) я почти совсем не знал русского языка. Когда однажды наш сосед из бывших кантонистов, хорошо говоривший по-русски, спросил меня, почему я не учусь русскому языку, я отвечал, что писать письма я могу на древнееврейском языке, а для того, чтобы написать по-русски адрес на конверте, я могу воспользоваться услугами любого писаря. Очень скоро, однако, мне пришлось отказаться от этого наивного мнения. Как только я освободился от хедерного ига, я вместе с братом стали брать уроки русского языка у молодого сына нашего шамеса (синагогального служки.— Д. Л.) Рувена, который окончил “высший курс наук” в русском уездном училище. Он читал с нами особую русскую хрестоматию для еврейских детей (“Русское чтение”[14]), где были обозначены ударения всех слов — пункт, на котором больше всего спотыкались начинающие еврейские ученики… Скоро я начал читать самостоятельно с помощью официального русско-еврейского словаря Мандельштама[15], а где словарь был недостаточен, мне объяснял то или иное выражение наш сосед, упомянутый отставной солдат. К весне 1874 г. я успел уже настолько подготовиться, что мог поступить во вторую “смену” (группу) первого класса казенного еврейского училища в Мстиславле. Нелегко досталось мне согласие родных на посещение “гойского” училища для еврейских детей» (с. 49)[16].

Как видно из приведенного отрывка, первоначальное приобщение Дубнова к русскому языку и культуре происходило без участия педагогов государственной школы. Это находит объяснение в официальной установке на русификацию (применительно к евреям — христианизацию), принятую в Виленском учебном округе. Отчасти это видно и по содержанию первой русской книги, прочитанной мемуаристом: она открывается хорошо известными еврейским детям ветхозаветными текстами в интерпретации протоиерея А. П. Рудакова, а об идейной направленности исторических текстов дают представление имена их авторов (Д. И. Иловайский, Н. А. Полевой, Н. Г. Устрялов, П. К. Щебальский). Книга явно рассчитана на воспитание общерусского патриотизма, что и обусловило крайнюю скудость сведений о родных для русских евреев землях Литвы, Белоруссии, Украины и Молдавии (как и о самом еврейском народе). К положительным особенностям хрестоматии можно отнести очерки и рассказы на естественноисторические темы, написанные К. Д. Ушинским, К. Ф. Рулье, А. Е. Разиным и Я. К. Гротом. Завершается книга пословицами и поговорками, которым предшествуют стихи Пушкина, Лермонтова, И. И. Дмитриева, Плещеева, Жуковского, Кольцова, Некрасова, не только дававшие представление об особенностях ударения, но и способные привить любовь к русской литературе, характерную для русских евреев поколения Дубнова.

Заметим попутно, что упоминаемому мемуаристом лексикографу Л. И. Мандельштаму составителем именного указателя по недоразумению присвоены инициалы его племянника, доктора медицины и известного киевского офтальмолога, активного сторонника сионизма Макса Эммануила (Макса Емельяновича) Мандельштама (1849–1912 гг.), у которого Дубнов лечился в 1880–1890‑х гг. (с. 136, 148, 149, 191, 200). Думается, что в комментарии следовало дать справку об авторе словаря — первом некрещеном еврее, окончившем Петербургский университет, ученом еврее при Министерстве народного просвещения Арье Лейбе (Леоне Иосифовиче) Мандельштаме (1819–1889 гг.)[17].

Переходя к характеристике первого упоминаемого мемуаристом профессионального преподавателя русского языка, отмечу, что на ней лежит отпечаток негативного отношения евреев черты оседлости к казенной школе. «Учитель русского языка Дрейзин принадлежал к худшему разряду питомцев правительственного раввинского училища в Вильне. Он считал себя русским человеком, жил в доме русской мещанки и шокировал евреев тем, что дома ел трефную пищу[18]. Обучая нас русскому языку, он обращал главное внимание на чисто русское произношение и всячески старался вытравить у нас еврейский акцент. Если ученик на уроке чтения хорошо произносил трудное слово, Дрейзин хвалил его перед классом, говоря: вот истинно русской мальчик! Вообще он был очень строг и производил впечатление недоброго, язвительного человека. Скоро он покинул наш город. Позже я слышал и читал о бывшем учителе Иосифе Дрейзине, который составил “Русско-еврейский словарь” (1886), а в 1891 г. принял крещение и сделался миссионером православия среди евреев в Литве. Если этот Дрейзин тождествен с моим бывшим учителем, то его бесславная карьера меня не удивляет» (с. 50)[19].

Назначение крещеного еврея на миссионерскую должность было исключительно редким явлением; враждебность же, какую оно вызывало в еврейской среде, объясняется не отсутствием у иудеев веротерпимости, а тем, что православие для них было не столько вероучением, сколько государственной религией страны, где действовали антисемитские законы, и потому выкрест-миссионер, боровшийся против иудаизма, считался даже не еретиком, а отступником, предателем (мешумед). Вместе с тем, при подготовке «Книги жизни» к печати Дубнов выразил в подстрочном примечании сомнение в идентичности миссионера со своим учителем: «в рейзеновском “Лексикон фун дер идишер литератур”, том 1, с. 747–750 (Вильна, 1926) нахожу подробную биографию миссионера Дрейзина, но среди городов, где он был учителем в казенных еврейских школах, Мстиславль не назван» (с. 50). Эта частная проблема критики мемуаров Дубнова решается путем биографической реконструкции.

Канва жизни миссионера Дрейзина восстанавливается по клировой ведомости, использованной в его некрологе[20] и проверенной и дополненной по другим источникам. Иосиф Дрейзин родился в Минске в 1843 г. Традиционное образование получил в иешиве своего родного города. Педагогике начал учиться в Виленском раввинском училище, откуда перешел в аналогичное учебное заведение Житомира, где и окончил курс в 1869 г. в звании учителя казенного еврейского училища 2‑го разряда. Педагогическую деятельность начал, в соответствии с определением попечителя Киевского учебного округа от 14 июля того же года, в качестве учителя обрядов веры в Дубенском казенном еврейском училище. Продолжал службу в еврейских училищах того же округа — Таращанском, Бердичевском и Староконстантиновском,— однако в июне 1873 г., в связи с закрытием последнего, оставлен за штатом. Занимался литературным творчеством на языке идиш. 15 сентября 1889 г., по распоряжению начальника Седлецкой губернии, утвержден казенным раввином Словатичского божничного округа с одновременным исполнением тех же обязанностей по Пищацкому округу. Решение о переходе в христианство принял в состоянии душевного смятения, что говорит не о корыстных, а об идейных мотивах. 12 июля 1891 г. окрещен, вместе с тремя детьми, в православие (под именем Павел Иоанникиевич). Однако жена осталась в иудействе, что может свидетельствовать о веротерпимости Дрейзина. 15 сентября 1891 г. определен преподавателем еврейского языка Литовской духовной семинарии. 10 июня 1892 г. назначен Синодом вторым миссионером Литовской епархии для обращения в православие иноверцев, одновременно заведовал Миссионерским приютом для новообращенных в христианство (в Вильно) со времени его основания (6 августа 1892 г.)[21]. Под крестным именем публиковал полемические сочинения[22]. Довольно скромные результаты миссионерской деятельности (20–30 крещений в год) объяснялись в церковных кругах необычностью методики: практиковавшиеся им собеседования были не проповедью, а свободной дискуссией[23]. Скончался Дрейзин 10 мая 1894 г., похоронен в Виленском Свято-Духовском монастыре[24].

Обращение же к биографии учителя русского языка в Мстиславском училище дает совершенно иную картину: «Дрейзин, Исаак (а не Иосиф! Мемуарист, как видим, нетвердо помнил имя своего учителя.— Д. Л.) Маркович, окончил курс в б. Виленском раввинском училище с званием учителя казенного еврейского училища 2‑го разряда. (вероисп. иудейск.) Содерж.: жалование 225 р. Учитель общих предметов Мстиславского еврейского училища. В службе с 7 октября 1864 г. В должности с 27 октября 1871 г.»[25]; первое место службы — учитель арифметики Слуцкого казенного еврейского училища[26]. По сведениям о возрасте, с поправкой, о которой шла речь выше, определяется год рождения (около 1841). Дальнейший послужной список устанавливается по памятным книжкам Виленского учебного округа и губерний: 9 октября 1874 г. перешел на службу в Суражское казенное еврейское училище учителем еврейских предметов, 31 октября 1878 г. — учителем приготовительных классов в Брестское одноклассное еврейское начальное училище, а 19 июля 1880 г. определен в Ковенскую губернию заведующим Россиенским двухклассным еврейским училищем. Находясь в этой должности, награжден медалью «За усердие» и удостоен звания личного почетного гражданина. Последнее известное упоминание И. М. Дрейзена в печати связано с организованным им 6 мая 1898 г. литературно-вокальным вечером в училище[27].

Таким образом, видим, что сомнения мемуариста относительно идентичности мстиславского преподавателя с миссионером-выкрестом имели серьезные основания: речь действительно идет о разных людях.

Судя по приведенному месту из «Книги жизни», И. М. Дрейзин отдавал себе отчет, что при поступлении в гимназию его воспитанникам придется следовать произношению экзаменаторов (как правило, великороссов), чем и объясняется его особое пристрастие к русской фонетике. Цитированный отрывок дает представление о содержании предрассудков, распространенных в местечковой среде по отношению к евреям, окончившим курс в казенных учебных заведениях. Попутно замечу, что Дубнов был представителем народа, пользовавшегося литературным языком, не принятым в бытовом обращении. К школьной зубрежке мемуарист не был расположен и литературный текст предпочитал воспринимать зрением и рассудком, а не на слух. Этим и объясняется его негативное отношение к методике Дрейзина и позитивное — к педагогике его коллеги М. Х. Эфрата, о котором пойдет речь ниже.

«В сентябре (1874 г.— Д. Э.), после осенних праздников, я уже сидел на скамье второго класса, рядом с немногими избранными, которые добрались туда только после трехлетнего обучения в сменах. Преподавал в этом классе смотритель училища Моисей Эфрат, красивый и симпатичный мужчина лет 35, переведенный к нам из такого же училища в литовском городе Шавли. Эфрата все любили, и я особенно привязался к нему. Помню, как я отличался у него на уроках в синтаксическом разборе сложных предложений и в писании русских “сочинений”. Я был уже близок к рангу “первого ученика”, как вдруг случилась беда» (c. 50). Далее Дубнов пишет о закрытии училища: «С глубокой грустью расстался я с училищем и его милым руководителем Эфратом. Оставшись с семьей без средств к существованию, Эфрат уехал из Мстиславля, и я совсем потерял его из виду. Встретились мы случайно только спустя 29 лет…» (там же).

Моисей Хаимович Эфрат окончил, как и И. М. Дрейзин, Виленское раввинское училище и был переведен в Мстиславль из Шавлей с должности учителя арифметики[28]. Последнее обстоятельство не должно, очевидно, вызывать удивления, поскольку преподавание русского языка в этом училище находилось на высоком уровне и в 1864 г. вызвало благоприятный отзыв министерской ревизии[29]. Эфрат имел звание учителя казенного еврейского училища 1‑го разряда, состоял с 29 октября 1873 г. смотрителем Мстиславского еврейского училища, получал жалование 250 руб. и пользовался «квартирой в натуре»[30]. После 1874 г. в официальных справочниках его имя не прослеживается.

О превратностях дальнейшей судьбы своего учителя мемуарист узнал в 1903 г., во время отдыха в Чонках — дачном предместье Гомеля. «Меня привлек голос кантора, звучавший искренним религиозным чувством, и я спросил, кто это. Мне ответили: содержатель аптеки в Гомеле Эфрат. Оказалось что это бывший смотритель казенного училища в Мстиславле Моисей Эфрат, у которого я учился в 1874 г. … В тот же день я увиделся с ним. Он, кажется имел смутное представление о тождестве известного ему писателя Дубнова с одним из мальчиков, учившихся у него в мстиславской школе тридцать лет тому назад, и был очень тронут, когда я установил это тождество. Я же был глубоко взволнован встречею с человеком, который на заре моей юности казался мне красивым символом просвещения. Вспомнились фигуры молодого учителя и его жены в саду при училище, где мы резвились на переменах между уроками, мое первое приобщение к русскому образованию, все очарование тех дней, “когда мне были новы все впечатленья бытия”[31]. Мы сидели на скамье в лесу и беседовали о пережитом за три десятилетия. Бывший мстиславский “апикойрес” (вольнодумец, безбожник.— Д. Л.) оказался сионистом и вместе с тем религиозным человеком. Потеряв службу в закрывшемся еврейском училище, он поступил на фармацевтические курсы и сделался аптекарем. После лесной беседы мы расстались с взаимными обещаниями свидеться в Гомеле, но нам не суждено было больше встретиться. Когда я в следующем году приехал в Гомель, то узнал о смерти аптекаря Эфрата» (с. 251).

Перемена рода занятий педагога Эфрата связана с сокращением сети казенных еврейских учебных заведений на Могилевщине и Витебщине в 1870‑е гг., запрету на педагогическую деятельность иудеев в общих учебных заведениях, сложностью получения разрешения на открытие частной школы, а также, вполне возможно, установившейся за ним в среде ортодоксов репутации «апикойреса». Моисей Эфрат фигурирует в списках владельцев аптек Могилевской губернии, печатавшихся в губернских памятных книжках с 1890 по 1910 г. (под русифицированным отчеством: Моисей Иоакимович)[32], что ставит под сомнение год его смерти, указанный Дубновым. Помимо аптеки в Гомеле, находившейся в доме Брауфмана, на углу Троицкой и Замковой улиц, провизору Эфрату принадлежало также отделение аптеки в предместье Гомеля Белице[33]. К 1911 г. оба заведения перешли к вдове провизора Р. Н. Эфрат[34].

Выбор профессии аптекаря вполне типичен для русско-еврейской интеллигенции того времени. По подсчетам, основанным на официальных данных, из 53 владельцев аптек Могилевщины в 1902 г. 37 (около 60%) исповедовали иудаизм, 13 — католицизм (11 белорусов, два поляка), двое — православие (оба белорусы), один — лютеранство (немец)[35]. Та же пропорция была и в Гомеле: из шести аптекарей четверо были некрещеными евреями, двое — белорусами-католиками. Труд фармацевтов пользовался общественным признанием, что нашло выражение в избрании М. Эфрата членом Общества врачей Могилевской губернии (24 января 1894 г.)[36]. Из особенностей личности своего педагога Дубнов обратил внимание на сочетание религиозности с сионистскими убеждениями, что необычно для того времени: верующие считали воссоединение народа Израиля с «Землей обетованной» прерогативой Божьего промысла, а не политиков.

В отличие от педагогов, ученики ликвидированных еврейских школ допускались в общие учебные заведения. Этим правом Дубнов воспользовался, поступив в 1874 г. в Мстиславское приходское училище, но вскоре из-за низкого уровня обучения решил перейти в другую школу.

«В Мстиславле высшею школою считалось двухклассное училище, где учились дети дворян, а потом стали допускаться и дети других сословий. Учебная программа его соответствовала программе первых трех или четырех классов гимназии без иностранных языков. В том (1876.— Д. Э.) году туда стали поступать и еврейские мальчики из купеческих семейств, которые по новому уставу о воинской повинности 1874 г. лишались прежней привилегии, освобождавшей их от военной службы; новый закон сокращал только срок службы для лиц, могущих представить свидетельство об окончании курса наук в какой-нибудь правительственной школе. Это побуждало родителей, которые раньше и слышать не хотели о русской школе, отдавать туда своих сыновей: родители полагали, что школа все-таки лучше казармы[37]… Помню жаркий день 7 августа 1876 г. Двор уездного училища с садом был полон учениками, детьми русских дворян и польских шляхтичей, приехавшими из деревень в дни летних каникул. Многие новички должны были держать вступительный экзамен в первый класс; я же и брат были единственными экстернами, дерзавшими экзаменоваться для второго класса. Когда среди утихшего гула на дворе к нам приблизилась грузная фигура смотрителя училища, Андрея Никитича Крестьянова, и он узнал о нашем смелом желании, он с изумлением посмотрел на нас, потом сказал: хорошо! — и велел отвести нас в особую комнату. Там нас экзаменовали сам смотритель и двое учителей. Экзаменаторы оказались не такими страшными, как их рисовали. Отвечали мы на вопросы хорошо, писали по-русски и решали арифметические задачи правильно… Единственные евреи среди русских учеников второго класса, я и брат скоро выдвинулись в ранг “первых учеников”… Я помогал русским товарищам писать сочинения на тему, а брат решал для них математические задачи. Юдофобии почти не было ни среди учеников, ни среди учителей. Смотритель Крестьянов был консерватором, читал только “Московские ведомости” и “Русский вестник” Каткова, но в этих изданиях юдофобия тогда еще не культивировалась» (с. 53, 54; досадно, что фамилия смотрителя не отражена в именном указателе).

Отметив принципиально важное свидетельство мемуариста о нетипичности антисемитизма для его земляков 1870‑х гг., приведем отрывок, подтверждающий консервативные убеждения смотрителя Крестьянова. Эпизод датируется весной 1877 г. «Я рассчитывал на аттестат с “круглыми пятерками” (“отлично”), а получил по всем предметам только четверки (“хорошо”), не исключая и русского “сочинения”. Здесь мне, кажется, испортила балл цитата из Берне, которую я неосторожно вставил в свою работу на тему: как я намерен устроить свою жизнь после окончания училища. Цитата звучала революционно: “И благородный человек может быть рабом обстоятельств, но тот, кто становится лакеем обстоятельств, неблагородный человек”. Имя Берне и смысл цитаты испугали консервативного Крестьянова. Он мне прочел нотацию: “Ты, должно быть, начитался статей из журнала “Дело”. Вредный для юношества журнал, не читай его, нехорошо, нехорошо!”» (c. 56)[38]. Знакомство автора со смотрителем продолжалось и через год после выпускных экзаменов: «Я глотал том за томом сочинения Белинского, которые мне выдавал из учительской библиотеки уездного училища мой бывший учитель Крестьянов со строгим внушением: чтобы я не слишком увлекался вольными идеями радикального критика» (с. 65).

Педагогические способности Крестьянова Дубнов ценил невысоко, однако чистота его русской речи, по-видимому оказала некоторое влияние на мемуариста как русскоязычного автора. Согласно официальным сведениям, штатный смотритель и преподаватель математики и географии, надворный советник Андрей Никитич Крестьянов, помимо жалованья в 500 руб. (вдвое превышавшего оклад его коллеги Эфрата), получал также добавочную сумму в 250 руб.[39], т. е. он не был местным уроженцем, а происходил из внутренних губерний. Сын обер-офицера, окончил Гатчинский сиротский институт с правом на чин 14‑го класса. На службе с 1851 г.; в 1858 г. занял должность учителя математики в Мстиславском пятиклассном дворянском уездном училище, 1 декабря 1865 г. назначен смотрителем того же училища; 1 июля 1882 г. переведен на должность штатного смотрителя Чаусского уездного двухклассного училища, а 28 июня 1884 г. на ту же должность в Волковыское двухклассное уездное училище[40]. В памятных книжках Гродненской губернии нашли отражение и последующие (с 1892 г.) его посты — заседателя дворянской опеки и директора Волковыского отделения Общества попечительного о тюрьмах. В 1895 г. Крестьянов переехал в Гомель, где его дочь преподавала в женской гимназии, и скончался там 27 августа 1899 г. на 67‑м году жизни[41].

О других педагогах Мстиславского уездного училища в «Книге жизни» свидетельств нет, однако, с учетом особой роли русского языка в жизни Дубнова, стоит упомянуть преподавателя этого предмета (с 30 мая 1873 г. по 1 июля 1878 г., до назначения заведующим Новогрудским городским двухклассным училищем), студента Могилевской духовной семинарии Николая Феофилактовича Потаповича, белоруса (судя по отсутствию надбавки к жалованью), впоследствии преподавателя Могилевской центральной фельдшерской школы[42].

Получив аттестат, летом 1877 г. Дубнов предпринял попытку продолжить образование в центре учебного округа — «Литовском Иерусалиме». «В конце июля я подал в канцелярию Учительского института прошение о допущении меня к конкурсному экзамену. Мне велели прийти 4 августа. Когда я в назначенное утро пришел, я увидел двор института полный молодыми людьми, которые то и дело подходили к вывешенному у дверей канцелярии списку допущенных к экзамену. Я тоже заглянул в список. Моего имени там не было. Я пошел в канцелярию и спросил директора, что это означает. Он ответил: из вашей метрики видно, что вы родились в сентябре 1860 г., а мы в этом году можем принять лишь тех, которые родились в 1861 г., для того чтобы они успели кончить четырехлетний курс до достижения 21‑го года, срока явки к исполнению воинской повинности. Таким образом я лишился права поступить в институт из-за того, что оказался старше на четыре месяца. Я подал попечителю Виленского учебного округа прошение о том, чтобы для меня сделали изъятие из правила ввиду ничтожной разницы возраста. Долго дожидался я в приемном зале русского сановника, пока после приема чиновников с докладами и прочих важных особ меня допустили к помощнику попечителя, мужчине огромного роста в мундире, увешанном орденами. Он меня снисходительно выслушал и сказал, что все зависит от директора института; сделав пометку на моем прошении, вернул мне его и велел передать директору. Но последний ответил, что теперь вакансий уже нет» (с. 59–60).

Читателю, безусловно, известно, что до введения закона о процентной норме (1887 г.) прием евреев в учебные заведения регулировался иными способами. Среди обычных мотивов был и отказ из-за отсутствия вакансий, которых, судя по статистике, не хватало именно евреям[43]. Но в данном случае об антисемитизме речи быть не может: Дубнов поступал не в Виленский учительский институт, возглавлявшийся известным фольклористом и археографом Ю. Ф. Крачковским, куда принимали только православных, а в Виленский еврейский учительский институт, первым директором которого (в 1873–1878 гг.) был статский советник Иван Зоровавелевич (Павлович) Гвайта. Год его рождения (приблизительно 1830) рассчитывается по сведения о возрасте[44]. Большая часть послужного списка восстанавливается по памятным книжкам Ковенской, Виленской и Гродненской губерний и Виленского учебного округа: по окончании Главного педагогического института[45] в 1853 г. поступил на службу. 25 июня 1859 г. перешел с должности учителя математики Ровенской гимназии на то же место в Ковенскую, в 1865–1873 гг. был ее инспектором. Гвайта «оставил в воспитанниках память доброжелательного начальника, заботливо, по-отечески входившего в подробности жизни и быта руководимого им заведения, с чисто немецкою (он был лютеранин) аккуратностью и педантическим усердием относившегося к своим собственным обязанностям и требовавшего такого же отношения к ним от других»[46],чем, добавим, разительно отличался от своего преемника, антисемита и садиста Е. Г. Котельникова. Это свидетельство Я. Б. Каценельсона, литератора и раввина, земляка мемуариста, заслуживает внимания, так как, будучи учеником этого института в 1880–1884 гг., он имел возможность обсудить достоинства обоих директоров со старшими товарищами. В 1878 г. Гвайта определен директором Белостокского реального училища. В этой должности и скончался 1 февраля 1882 г.[47] Относительно этнического происхождения первого директора Виленского еврейского учительского института приведем свидетельство известного забайкальского краеведа конца XIX в. Ю. Д. Талько-Грынцевича, который учился у него в первом классе Ковенской гимназии: «Математику у нас вел итальянский онемеченный еврей Гвайта из Митавы. Он хорошо владел русским языком и как человек очень ловкий старался лавировать между поляками и правительством»[48].

Должность сановника «огромного роста, увешанного орденами» — помощника попечителя учебного округа, в чьи обязанности входило руководство народными и еврейскими школами,— в это время занимал действительный статский советник Михаил Афанасьевич Малиновский. Набор его орденов, полученных исключительно за педагогическую деятельность, производил впечатление: св. Станислав 1‑й степени, св. Владимир 3‑й степени, св. Анна 2‑й степени[49]. Как и другие «сановники» Виленского округа (за исключением лютеранина Гвайты), он исповедовал православие. Был первым в своем роду потомственным дворянином: родился в семье белгородского протоиерея (в 1821 г.) и получил образование в духовной семинарии родного города. Окончил кандидатом Харьковский университет (1844 г.). Проработал 14 лет старшим учителем истории 2‑й Харьковской гимназии, затем исполнял обязанности директора училищ Орловской (с 1858 г.) и Харьковской (в 1861 г.) губерний. В 1861–1871 гг. служил в Московском учебном округе; последняя должность — директор 5‑й Московской гимназии (1865–1871 гг.). 11 апреля 1871 г. назначен помощником попечителя Виленского учебного округа. 7 апреля 1879 г. переведен на ту же должность в Казань, где и скончался 14 апреля 1888 г.

В известных биографических источниках деятельность Малиновского в Виленском округе оценивалась положительно, однако по полярно противоположным мотивам: редактор журнала «Благовест» (педагог и фольклорист Г. И. Кулжинский) рисует его газетными штампами, которыми тогда характеризовали великорусских шовинистов[50], в то время как профессор Казанского университета Д. И. Нагуевский свидетельствует, что Малиновский «быстро стал завоевывать любовь не только русского, но также католического и еврейского населения края»[51]. Слова безвестного еврейского юноши из Мстиславля, которому «сановник» пытался помочь обойти бюрократические препятствия, склоняют чашу весов в пользу версии Нагуевского. Впрочем, биография Малиновского еще не была предметом научного исследования.

Вернувшись из неудачной поездки в Вильно, в 1878 г. Дубнов решил держать экстерном экзамены на аттестат в Могилевской гимназии. Поскольку его русский язык еще был далек от совершенства, мемуарист принял меры, вполне обычные для того времени. «Один из наших родственников (Моисей Кроль, впоследствии врач и общественный раввин в Шклове) был учеником восьмого класса гимназии и некоторое время занимался со мною по гимназическому курсу. Помню, как он задавал мне сочинения по русской словесности; одну из заданных тем: “Рудин” Тургенева и тип “лишнего человека” — я разработал особенно подробно. Русская литература была вообще моим коньком» (с. 67).

Фамилия Кроль прокомментирована В. Е. Кельнером следующим образом: «Кроль, Моисей Аронович (1862–1943) — общественный деятель, участник народнического движения в России в 80‑е гг. XIX в. Юрист, с начала ХХ в. активный участник еврейского национального движения, выступал в качестве адвоката на процессах, связанных с еврейскими погромами. После 1917 г. в эмиграции во Франции, с 1940 г. в США. Участвовал в деятельности Общества русско-еврейской интеллигенции в Париже. Автор мемуаров “Страницы моей жизни” (Нью-Йорк, 1944)» (c. 621, примеч. 423). К этому можно добавить, что М. А. Кроль во время забайкальской ссылки по делу партии «Народная воля» написал полтора десятка научных работ по обычному праву бурятского народа[52].

Получается, таким образом, что народоволец и будущий раввин — одно и то же лицо, однако это немыслимо: в еврейских общинах не было гвиров («отцов»), способных пригласить народовольца на должность раввина, а в партии «Народная воля» — членов, способных принять подобное предложение[53].

На самом же деле с гимназистом Кролем в издании «Книги жизни» 1998 г. произошла та же история, что с Лейбом Мандельштамом и Исааком Дрейзиным: его объединили с однофамильцем. Репетитор Дубнова Моисей Михелевич (Михайлович) Кроль родился в Могилеве в октябре 1858 г. В 1879 г. окончил Могилевскую губернскую гимназию[54]. В 1882–1886 и 1888–1889 гг. изучал медицину в Дерптском университете, где получил в 1889 г. звание лекаря[55]. В том же году начал вольную медицинскую практику в родном городе[56]. 30 ноября 1889 г. принят в Общество врачей Могилевской губернии[57], исключен 21 сентября 1896 г. за неуплату членских взносов[58]. Как видно по спискам вольнопрактикующих врачей, печатавшихся в Памятных книжках Могилевской губернии, не позднее 1892 г. переехал в Шклов, где вел практику до 1904 г. Был председателем Шкловского еврейского общества пособия бедным. Судя по суммам членских взносов и займов, упоминаемых в отчетах общества, был обеспеченным человеком[59]. Судьба после 1904 г. неизвестна[60].

Биография родственника Дубнова, в отличие от Иосифа Дрейзина, очень характерна для русских евреев его поколения и частично укладывается в традицию. Показателен выбор профессии: медицина у евреев всегда была престижна. Показателен и выбор университета, где преподавание шло на языке, более понятном евреям-ашкеназам, чем русский. Понятен и перерыв в обучении: в Дерптском университете плата за обучение составляла около 40 руб. в семестр, государственную стипендию иудеям не платили, а возможности заработков в уездном Дерпте были меньше, чем в других университетских городах. Характерно и занятие именно частной практикой: на государственную службу врачей-иудеев принимали реже, чем христиан,— не вследствие законодательных ограничений, которых было сравнительно мало, а из-за антисемитизма начальников соответствующих учреждений. В результате подавляющее большинство служащих врачей составляли православные[61], а вольнопрактикующих — иудеи. Приведем статистику вольной медицинской практики по Могилевщине на 1892 г.: из 63 врачей к иудейской конфессии принадлежали 35 (из них двое имели классный чин), к католической 16 (с классным чином пятеро), к православной 12 (чиновников также пятеро). В отличие от государственных медицинских учреждений, сосредоточенных, как правило, в губернском и уездных городах, вольная практика была рассеяна по всей губернии. Евреи практиковали в 19 населенных местах, а в Шклове, где не было государственной медицинской помощи, к иудаизму принадлежали все три врача[62]. Сравнительно низкий удельный вес католиков среди вольнопрактикующих врачей — прямой результат действия законодательства о процентной норме, установленной для католиков на четверть века раньше, чем для иудеев. Рассредоточенность частной медицинской практики до известной степени компенсировала отсутствие земской медицины. Вместе с тем, думается, что явное преобладание евреев среди вольнопрактикующих врачей Белоруссии (как и среди содержателей вольных аптек) на фоне пропагандистского стереотипного образа еврея-эксплуататора положительно сказывалось на межнациональных отношениях.

Дубнову запомнилось совмещение его родственником должности раввина с медицинской практикой. Традиция иудаизма неоднозначна: подобное совмещение плохо сочеталось с представлением о ритуальной нечистоте трупов, с которыми студентам-медикам приходилось работать в прозекторской. Кроме того, стоит напомнить об ортодоксальном отношении к казенной школе как фабрике вероотступников-мешумедов; дед мемуариста Бенцион Дубнов, руководивший мстиславской иешивой, получил домашнее образование. С другой стороны, иудаизму свойственно сакральное отношение к жизни, ради спасения которой следует нарушить святость Субботы и даже прервать пасхальную трапезу. Из «совместителей» прошлого наибольшим авторитетом пользовался Моше бен Маймун (Рамбам) богослов и врач, известный народам мира под именами Муса бен Маймун, Маймонид, Моисей Египетский. В 1911 г. традицию рабби Моше на Могилевщине (где был 31 раввин) продолжали четыре вольнопрактикующих врача — Г. Е. Лейкин (Шклов), С. А. Мазель (Климовичи), Ш. М. Фрумкин (Мстиславль), И. М. Зархи (Краснополье)[63]. Подобное сочетание религиозной и медицинской практики нередко встречалось и у католиков (напомню об этнографе патере В. Шмидте), однако православные священники, желавшие получить медицинское образование, встречали препятствия со стороны Синода, и факты квалифицированной медицинской практики православного духовенства в Белоруссии начала ХХ в. мне неизвестны.

Довелось Дубнову встретиться и с учителем М. М. Кроля, действительным статским советником, занимавшим в 1876–1886 гг. должность директора Могилевской губернской гимназии Матвеем Васильевичем Фурсовым (1825–1901 гг.), однако об этой встрече может узнать только очень внимательный читатель «Книги жизни»: в именном указателе фамилия директора пропущена. Обстоятельства же их знакомства достаточно примечательны. «В каждой гимназии попадались два-три учителя-юдофоба, которым доставляло особое удовольствие “резать” еврейчиков на экзаменах[64]. С этой юдофобией пришлось столкнуться и мне с братом. Когда я в мае 1879 г. явился к директору гимназии Фурсову для справок об условиях экзаменов, он меня тут же подверг строгому допросу. Ярый приверженец классицизма по образцу своего начальника, реакционного министра Толстого, он был раздражен самим заявлением моим о желании держать экзамены по всем предметам без древних языков. Еще более рассердил его мой ответ на вопрос, куда я намерен поступить после получения свидетельства об окончании гимназического курса. “Вы хотите поступить на естественный факультет! — воскликнул он. — Уж, конечно, начитались сочинений Писарева и других вредных писателей!” В это время отрицательное отношение к классическому образованию и любовь к естествознанию считались верными признаками радикализма[65]. Под конец директор заявил, что готов допустить меня и брата к экзаменам, но предупреждает, что учителя будут очень строго экзаменовать нас как экстернов» (с. 70–71). После этой беседы Дубнов отказался от намерения получить аттестат в Могилевской гимназии.

Отсюда неудивительно у нашего мемуариста предвзятое отношение к Фурсову, выразившееся в рецензии на статью последнего «Исторический очерк Могилевской губернии», опубликованную в сборнике «Опыт описания Могилевской губернии…» (Кн. 1. Могилев на Днепре, 1882), составленном губернатором А. С. Дембовецким[66]. Фурсов, писал Дубнов, «с видимым удовольствием цитирует следующие слова какого-то неизвестного писателя XVI века литвина Михалона: “В Белоруссию и Литву собрался отовсюду самый дурной из всех народов — иудейский, распространившийся по всем городам плодородных областей, народ вероломный, хитрый, вредный, который портит наши товары, подделывает подписи, печати, на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни, не знает ничего другого, кроме обмана и клеветы”. Этот полный злобы отзыв какого-то темного монаха-изувера автор очерка подчеркивает и по-видимому вполне одобряет»[67]. Думается, читатели «Восхода» усомнились бы в тождестве взглядов россиенского старосты Михалона Литвина (которого Дубнов почему-то считает монахом) и кандидата Петербургского университета Матвея Фурсова, если бы начинающий рецензент воспроизвел оценку Фурсовым, в той же статье, резни могилевских евреев, учиненной в 1655 г. полковником К. Поклонским,— и средневековые, и современные Дубнову изуверы относились к подобным вещам явно иначе.

При подготовке статьи о Фурсове[68] мне довелось просмотреть не одну сотню его публикаций в «Могилевских губернских ведомостях». Похоже, что он относился к Талмуду и экзотическим еврейским обычаям без особого пиетета, чем, впрочем, мало отличался от самого Дубнова, как и от его великих соплеменников — Уриеля да Косты и Баруха Спинозы. Приверженность к классицизму проявлялась у Фурсова разве что в изобилии латинизмов и цитировании древних авторов без перевода. В то же время он как представитель учебного ведомства принимал участие в организации Могилевского Александровского реального училища, а как автор — пропагандировал опыт работы ремесленных школ и Могилевской талмуд-торы, при этом не видя никакой необходимости вводить в них преподавание древних языков. Что же касается его юдофобии как педагога и администратора, то поименно известно около 70 иудеев, окончивших Могилевскую гимназию при его директорстве[69]. Кроме упоминавшихся раввина Моисея Кроля и лекаря Абрама Персидского, среди ее выпускников доктор медицины Гирш Амитин (род. в 1866 г.), могилевский присяжный поверенный, кандидат прав Берка Гисин (род. в 1866 г.), историк и народоволец Лейба-Мойша Залкинд (1861–1929 гг.). Среди выпускников удельный вес иудеев вдвое превышал их долю в населении Могилевщины и к середине 1880‑х гг. достиг одной трети. Любому из этих юношей директор мог отказать в приеме под предлогом отсутствия вакансий или «зарезать» на экзамене из-за неправильных ударений или картавого произношения. Полагаю, что если бы в 1887 г. для евреев не ввели процентную норму, а Фурсова не отправили в отставку, то через несколько лет процент иудеев-выпускников сравнялся бы с их долей в городском населении Могилевщины, т. е. превысил бы половину.

Попробуем подтвердить это предположение, указав на факты биографии Фурсова, которые не были известны мемуаристу. 15 ноября 1865 г., вскоре после назначения директором народных училищ в Шавельском уезде, Фурсов обратился к попечителю Виленского учебного округа И. П. Корнилову с рекомендацией определить на должность смотрителя Тельшевского казенного еврейского училища, в обход установленного порядка[70], шавельского маскила, учителя и литератора Иегуду Лейба (Льва Ошеровича) Гордона — несмотря на немаловажный личный недостаток: «он резок со своими единоверцами старого закала, до полного к ним презрения». Именно в этом, продолжал Фурсов, «должно искать источник того ожесточения, с которым большинство здешних евреев преследует Гордона», хотя он проявил себя как «добросовестный, вполне преданный своему делу преподаватель… не только в казенном еврейском училище, но и в частной, содержимой им школе»[71]. Впоследствии Фурсову пришлось защищать Гордона от травли, организованной тельшевскими ортодоксами[72].

Для характеристики взглядов Дубнова интересен эпизод мемуаров (относящийся к 1889 г.), когда он, так и не получив свидетельства о среднем образовании, был уже постоянным автором журнала «Восход». «В один майский день к воротам нашего дома (в Мстиславле.— Д. Л.) подкатила коляска, из которой вышел древний старец монашеского вида. Поддерживаемый кучером-монахом, он вошел в калитку и поднялся по крыльцу, ведущему через стеклянную веранду в мой кабинет. То был настоятель того загородного Пустынского монастыря, гнезда православных миссионеров, о котором я рассказал в описании моих детских лет» (с. 144). Там Дубнов привел поговорку, которая была в ходу у еврейских девушек, притесняемых родителями: «Ой, я побегу либо к реке топиться, либо в Пустынки креститься!» (с. 46). Восходит она, видимо, ко времени, когда белорусские евреи, оказавшиеся под властью московских воевод, ставились перед выбором между крещением (и последующим закрепощением) и насильственной смертью[73]. Судя по продолжению отрывка, формы миссионерской работы за 300 лет изменились, однако результат остался прежним. «По-видимому, монахи узнали через услужливых мстиславцев, что в городе живет еврейский отступник, пишущий русские книги и не соблюдающий еврейских религиозных законов, и миссионеры почуяли добычу. На меня двинули тяжелую артиллерию, самого настоятеля, сухого старичка, тип “живых мощей”, который, видимо, очень редко выезжал за стены монастыря. Усевшись в кабинете, он заявил, что хочет побеседовать со мною, как просвещенным евреем, о религиозных вопросах, и при этом вручил какую-то книжку миссионерского содержания о почитании святых икон. Я предупредил его, что отношусь ко всем религиям как исследователь, а не как участник, и сейчас занят изучением одного религиозного движения, хасидизма, не будучи его последователем. На мое указание, что отрицающий еврейскую догматику менее всего способен признавать христианскую, в частности, догмат Троицы, старичок быстро ответил заученным тоном миссионера: “Как свет и тепло исходят от солнца, не переставая составлять с ним одно целое, так Сын Божий и Святой Дух составляют с Богом Отцом единое в трех лицах”. Я сказал настоятелю, что все это мне известно, что книжка об иконопочитании меня не интересует и что в связи с моей работой меня могут интересовать только книги о сектантских движениях в русской церкви. Старик обещал прислать мне многотомную “Историю русской церкви” митрополита Макария и всякие другие книги из монастырской библиотеки. Некоторые книги он потом прислал, но больше ко мне не являлся, очевидно убедившись, что я плохой объект для миссионерской ловли» (c. 144–145).

Данный отрывок важен еще тем, что подтверждает в целом сведения о содержании миссионерской пропаганды, известные по официальным отчетам. Разница в одной детали: Дубнов не пишет о критике миссионером иудейской религии, что, вероятно, было индивидуальной особенностью этого иерарха.

Ему в мемуаристике повезло не больше, чем другим землякам Дубнова, упоминаемым в «Книге жизни». Поэтому некоторые биографические сведения будут нелишними. Настоятель Пустынского Успенского монастыря Анатолий (в миру Феодосий Фомич Левшиновский) родился около 1819 г., окончил Могилевскую духовную семинарию, в 1859 г. назначен настоятелем, в 1860 г. возведен в сан игумена, в 1866 г. — архимандрита[74]. Вел большую работу по благоустройству монастыря, и в архитектурном облике построек его времени заметно не столько влияние муравьевской моды, сколько продолжение местных традиций. Помимо противоиудейского миссионерского пункта организовал в 1869 г. православное братство. При содействии Анатолия на Могилевщине было учреждено 65 церковноприходских школ; одна из них, в числе учеников которой были и еврейские дети, готовящиеся принять крещение, была открыта 2 февраля 1870 г. в самой обители[75]. Определением Синода от 20 октября 1893 г. был уволен на покой «по преклонности лет»[76]. Впоследствии жил в Петербурге, но приезжал в Мстиславль, где и умер 6 октября 1901 г.[77]

Архимандрит Анатолий являлся автором ряда анонимно вышедших брошюр, среди которых — «Евреи в Западном крае России» (СПб., 1869), «Православное церковное братство при Пустынском Успенском монастыре» (СПб., 1870), «Еврейское кладбище в Праге и совет представителей двенадцати колен израилевых» (СПб., 1872), «О деятельности православного церковного братства при Пустынском Успенском монастыре Могилевской епархии» (СПб., 1872), «Чем спасти коренной православный русский народ Западного края России от нравственной и материальной зависимости от евреев?» (М., 1873)[78]. Выраженное в этих (неизвестных мемуаристу) сочинениях отношение к талмудическому иудаизму основано на широко распространенной в то время предвзятой оценке Талмуда как собрания человеконенавистнических текстов, провоцирующих враждебность к христианам. Больший интерес представляют предложенные и частично реализованные их автором меры защиты белорусских крестьян от ростовщичества, включающие организацию ссудосберегательных товариществ, артелей, развитие сети народных школ и пропаганду трезвости.

Из приведенных фрагментов «Книги жизни» очевидно, что она насыщена ценным материалом о родной для Дубнова белорусской земле — он помнил о людях, забытых другими мемуаристами. Фактография книги в целом подтверждается другими источниками, однако, конечно, в интерпретации отдельных событий возможна иная трактовка. У мемуариста порой заметен перенос негативного отношения к шовинистической политике государства на представителей местной администрации безотносительно к их личным качествам[79]. Из текста воспоминаний следует, что во времена молодости Дубнова среди его земляков, даже консервативных убеждений, не было юдофобии как социального явления, преобладала унаследованная от времени Великого княжества Литовского традиция веротерпимости. Антисемитизм насаждался сверху — как законодательством империи, так и деятельностью чиновников, присланных из внутренних губерний для замены неблагонадежной местной элиты; к сожалению, рамки настоящей статьи не позволяют прокомментировать фрагменты книги, говорящие о деятельности этих «воевод».

Разумеется, высказанные здесь дополнения и поправки никак не умаляют качество и комментария В. Е. Кельнера, и вообще издания 1998 г., которое заслуживает самой высокой оценки[80]. В настоящее время В. Е. Кельнер готовит к печати немецкий перевод «Книги жизни». Вместе с тем ее достоинства как исторического источника и литературного произведения настолько велики, что представляется актуальным и научное издание этого памятника на языке оригинала. Хотелось бы пожелать, чтобы при его подготовке, наряду с архивными и прочими источниками, были использованы и губернские памятные книжки, которые, как мы видели, вносят определенную долю ясности в текст воспоминаний Дубнова.