«Степени» и «грани» Франциска Скорины: к вопросу о феномене культурной модерации [1]

А. С. Мыльников

Ознакомление великого чешского слависта Йозефа Добровского (1753–1829) во время его путешествия в Россию (в 1792 и начале 1793 г.) с подлинными экземплярами книг «Бивлия руска» в хранилищах Петербурга и Москвы позволило ему не только оценить их культурно-историческую значимость, но и открыть новую страницу научного скориноведения. Будем, впрочем, справедливы: нельзя отрицать первостепенности влияния на чешского ученого разработок его российских предшественников, в особенности подбиблиотекаря Библиотеки Академии наук Иогана Вольрата Бакмейстера (ум. 1788) и адъюнкта Академии по разряду истории Иогана Готгильфа Стриттера (Штриттера) (1740–1801). Подведя итог наблюдениям своих предшественников и своим собственным, Добровский фактически открыл Скорину для международного ученого сообщества.

Но если на постижение значимости наследия и личности славного полоцкого первопечатника потребовалось два с половиной столетия, если это приходилось открывать заново, то сама ситуация нуждается в осмыслении. В том, что новаторскому делу Скорины явно не соответствовал ожидаемый общественный резонанс со стороны его современников или, по крайней мере, ближайших потомков, видится один из примеров, увы, не только Скорины коснувшегося явления, которое я бы назвал феноменом культурной модерации.

Жизнь и деятельность Франциска Скорины можно уподобить хронологически относительно близкой ему русской «Степенной книге» (начало 1560‑х годов). Уподобить потому, что биография его в чем-то сродни «общей схеме» (Н. Н. Покровский) «Степенной книги», состоявшей из степеней и граней.

Степени в биографии Скорины — города, связанные с его рождением, образованием, деятельностью и кончиной: Полоцк, Вильна, Краков, Падуя, Прага. Некоторые из них повторяются: Вильна — до Кракова и, скорее всего, после Падуи и наверняка после Праги; после Вильны еще раз Прага, где и завершился земной путь белорусского первопечатника. Впрочем, с деловыми целями он побывал и в других городах и землях. Об одних известно документально, о других допустим лишь предположительность, впрочем небезосновательную, поскольку, как отмечалось исследователями, в биографии Скорины имеются пробелы, иногда в несколько лет . Итак, определенно пять (а под вопросом — семь) степеней.

А грани — различные виды деятельности Скорины, которая, как видно из его новейшей подробной биографии [2], была достаточно разнообразной. Все же две грани преобладали. Причем не только фактически, но и в самосознании самого Скорины: медицина и книжное дело. Не случайно и на общем титульном листе «Бивлия руска», и на отдельных выпусках библейских книг перед своей фамилией издатель непременно указывал ученую степень: доктор. В нескольких случаях эта формула приобретала более самоутверждающий, расширенный вид: издано трудами и повелением «ученого мужа, в лекарских науках доктора». Медицина и книжная ученость составляли две грани основной деятельности Скорины, будучи при этом нерасторжимо взаимосвязанными.

Франциск Скорина имел право так думать и писать, ибо еще до Падуи он прошел хорошую, в том числе гуманитарную, подготовку в Краковском университете. Вместе с ней медицинское образование, подтвержденное падуанским дипломом, открывало перед ним двери в политические и церковные верхи. И не только Великого княжества Литовского. Примечательно, что в размышлениях «почему в Праге?» Йозеф Добровский постулировал возможность нахождения молодого Скорины в свите польского короля и великого князя литовского Сигизмунда I при поездке 1515 года в Вену и Прагу, и более того — в составе миссии Сигизмунда, направленной в Венецию [3]. Это, конечно, предположения.

Но известно, что Скорина имел связи в медицинском мире Вильны, был знаком с придворным врачем Сигизмунда и его второй супруги Боны, да и сам занимался врачебной практикой. По-видимому, небезуспешно. По крайней мере, он являлся личным врачем одного из влиятельнейших вельмож, виленского епископа Яна «из князей литовских» (1499–1538) — внебрачного сына Сигизмунда Старого. С ним у Скорины сложились доверительные отношения, так что личный врач епископа стал одновременно его личным секретарем. Другой покровитель Скорины — князь Константин Иванович Острожский [4]. Спустя несколько десятилетий его сын окажется в числе покровителей русского и украинского первопечатника Ивана Федорова Москвитина.

Лестные оценки профессиональных качеств Скорины содержались и в документах, выданных ему некоторыми высокими зарубежными особами. «Выдающийся и всеведущий муж Франциск Скорина из Полоцка, доктор изящных искусств и медицины, даровитый преподаватель». Такими словами характеризовал его правящий герцог Альбрехт Прусский, когда Скорина некоторое время провел в Кенигсберге в качестве его возможного лейб-медика. Приведенный отзыв содержался в послании 16 мая 1530 года виленскому воеводе и литовскому канцлеру Альбрехту Гаштольду и был почти дословно повторен в подорожной грамоте, выданной Скорине тогда же [5].

Почему же историческая память о Скорине вскоре после его кончины стала затухать? И почему каждый раз, когда на его книги любознательные авторы изредка наталкивались (с 1559 до 1744 года зафиксировано менее десятка случаев!) [6], у них это вызывало удивление? Отметим и другое. По большей части подобные упоминания принадлежали авторам, жившим за пределами Великого княжества Литовского.

Так фактически продолжалось до 1776 года. Вероятно, на это были свои причины, сегодня не всегда реконструируемые. И все же попытаемся разобраться в них с учетом некоторых психологических свойств исторической памяти.

Около 1830 (?) года в черновом наброске «Два чувства дивно близки нам» А. С. Пушкин назвал эти чувства: «Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам» [7]. Размышления на этот счет не оставляли его, и приблизительно в те же годы, мысли о том же, но уже в прозе, вошли в «Наброски статьи о русской литературе»: «Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости» [8]. Подобные вопросы были актуальны и в раннее новое время, но не в рамках дихотомии «образованность — дикость», а по-другому.

Дело в том, что тогда историческая память была проникнута христианским мироощущением, но ощущением, расколотым конфессионально. Во времена Скорины для подавляющей массы православного населения Западной (еще жестче — Восточной) Руси католицизм и зарождавшийся протестантизм были ересью, неприемлемой «латинской прелестью». Впрочем, сходным образом «схизматиками», то есть отпавшими от истинного христианства, воспринимали православных их католические и протестантские соседи. В самом Великом княжестве Литовском XVI века книги Франциска Скорины воспринимались (что соответствовало и внутреннему убеждению издателя) как православные. Однако православных иерархов в скорининских изданиях могло многое не устраивать. И то, что полоцкий доктор печатал не по-церковнославянски, а в переводе на народно- разговорную «западнорусскую» мову. И то, что было подготовлено и издано это светским лицом. И то, что типографское тиснение Священного писания произошло не с принятого в таких случаях церковного благословения, а вследствие частной инициативы.

Со своей стороны Скорина не только не затушевывал, но, наоборот, открыто подчеркивал свою личностную позицию. Например, печатно заявляя, что библейскаие книги издаются его «повелением и працею» или «повелением, працею и выкладом». И, добавим, в сочетании с демонстративным указанием собственной докторской ученой степени. Не говоря о собственном изображении в «Бивлии руска». Доселе невиданные новшества («свобода печати»!?) воспринимались церковными догматиками как вольномыслие, попахивавшее «люторской ересью», которая как раз тогда, с 1517 года, набирала обороты. Напомним о совпадении: в том же году в Праге была отпечатана первая библейская книга в переводе Скорины — «Псалтирь»!

С годами подозрения могли только возрастать. В самом деле, итальянский епископ Петр Павел Верджерио (иначе: Verger или Vergerius; ум. 1565), первым отметивший скорининскую Библию в ряду «еретических» книг, был мятежным католиком. Он колебался между верностью римскому престолу (который, бывая иногда папским легатом, в то же время критиковал) и идеями Реформации (которую трактовал как очищение католической церкви) [9].

Не был правоверным и Сымон Будный. Примечательно, что скорининской «Бивлией» он всерьез занялся после того, как с 1560 года стал кальвинистским проповедником в Клецке. В 1574 году в Лоске был издан «Новый завет», переведенный им на польский язык. Из Предисловия видно, что Будный использовал «Бивлию» с выписками из нее. Упоминал он о ней и в трактате «О главных положениях христианской веры», где отвергал догмат Троицы в пользу признания человеческой природы Иисуса Христа (1576) [10]. Да и то сказать, соседство Верджерио и Будного с именем Скорины усугубляло, неосновательные по существу, подозрения его в неправославности.

Что же до западных христиан, то для них издания Скорины практического интереса не представляли как раз по причине их подчеркнуто православного характера, а также непонятности «руского» языка и еще менее понятного кириллического шрифта. И если в Москве книги полочанина по их казавшейся подозрительности в XVI–XVII веках преследовались вплоть до сожжения [11], то иноземные эрудиты в лучшем случае воспринимали их в качестве любопытных курьезов. А в худших случаях, как отмечал Е. Л. Немировский, издания Скорины «по наступлении католической реакции в конце XVI в. попросту уничтожали» [12].

Пражская «Бивлия», виленский «Апостол», да и остальные скорининские издания оказывались как бы между двух канонических обыкновений: православного и «латинского». Такова, на наш взгляд, первая, наиболее общая причина длительного посмертного забвения дела и даже имени полоцкого «ученого мужа, в лекарских науках доктора».

С таким пониманием была связана вторая причина этой модерации: историческая память, закреплявшаяся в официальной (государственной, областной, городской) или церковной письменной традиции (с фольклорной обстояло иначе,свободнее) неизбежно приобретала выборочный характер. Это не могло не оказывать влияния и на отношение в XVI–XVII веках к «Бивлия руска», которое зависело от конфессиональной принадлежности пользовавшихся ею. Только постепенно, приблизительно с рубежа XVII–XVIII веков, прокладывал себе путь новый, в духе идей раннего Просвещения, надконфессиональный, научный подход в области библеистики. На мой взгляд, одним из пионеров такого подхода явился ученый и журналист Иоган Петер Коль (1698–1778). Этот немецкий протестант, оказался первым профессиональным славистом Санкт- Петербургской Академии наук, где в 1725–1727 годах служил профессором (то есть академиком) элоквенции и церковной истории. Его короткое пребывание в России было плодотворным. Среди нескольких «диссертаций» (то есть статей), представленных им на обсуждение академического собрания, находилась «История славенского переводу Священного писания» [13]. Коль, в частности, ссылался на сообщение Верджерио о виденной им в Вильне в 1556 году печатной Библии на русском языке. Вскоре, вернувшись в Германию, Коль опубликовал эту «диссертацию» в качестве одной из глав своей монографии на латинском языке «Введение в славянскую историю и литературу» (1729) [14]. Автор ставил «Бивлию руска» в один ряд с Острожской Библией и московскими изданиями XVII века [15]. Едва ли будет преувеличением отнести Коля к числу непосредственных предшественников Бакмейстера, Штриттера, а через них и Добровского.

Третья из интересующих нас причин связана с судьбой пражского проекта: полного свода переводов Священного писания Скорине, вопреки обещанному в Предисловии к «Бивлия руска», опубликовать не удалось. Здесь, после обзора книг Ветхого завета, Скорина подытоживал: «А тако имате первую часть Бивлии высловену» [16]. В числе изданного в заявленной последовательности отсутствовали: «Паралипоменон», «Книги Ездры», «Книга Товит», «Книги 16 пророков» (из них увидели свет лишь «Плач Иеремии» и «Книга пророка Даниила»), «Книги Маккавеев». Между тем, многие рукописные переводы недостающих частей еще в XIX веке были обнаружены усилиями Я. Ф. Головацкого и П. В. Владимирова. Проведенный в недавнее время текстологический анализ выявленных списков подтвердил их принадлежность кругу скорининских переводов [17]. Это еще раз подтверждает, что незавершенная в Праге издательская деятельность Ф. Скорины оборвалась, скорее всего — непредвиденно.

До второй части Библии тогда дело вообще не дошло, хотя о предстоящем издании книг Нового завета сказано в предваряющем Предисловии. Причем уже в первых строках, которыми оно открывалось: «Бивлия Греческим языком Порускии сказуется Книги. Тако убо святый Матфей починаеть Христово благовествование», то есть Евангелие [18]. А завершая это Предисловие, Скорина вновь возвращался к выпуску книг Нового завета, к которым им отнесены: Четвероевангелие (с примечательно личностным комментарием: «Святый Лука Евангелист к душному здравию пиша науку даеть»), послания апостола Павла «ко седма Церквамъ», «Деяния Апостолская», «седмъ соборных посланей», Апокалипсис. И под конец: «О сихъ книгах всея Библии (так! — А. М.) подле малости розуму моего розделы вократце положих. А в чем бых ся омылих, разумнейшие, поправте прошу вас, для бога и для посполитого доброго. Конец Предисловию всея Бивлии» [19]. Фраза, могущая толковаться розно: не перевод, а сокращенный пересказ? Если изданный Скориной в Вильне «Апостол» (1525) допустимо воспринимать как частичное выполнение пражского обещания, то предшествующее (около 1522 г.) виленское издание — «Малая подорожная книжка» имела иные цели и состав [20]. Незавершенность пражского проекта Франциска Скорины не могла не ослаблять возможностей общественно-культурного воздействия на современников «Бивлия руска».

Четвертая причина была, на наш взгляд, вызвана новизной издательского проекта и сопряженными с этим его организационными недостатками. К ним, прежде всего, относилась непрочность цепочки «издатель — распространитель — потребитель». В самом деле, Прага как место издания «Бивлия руска» была отдалена от Западной (и, как возможно предполагал Скорина, Восточной) Руси, то есть от зоны ее читательского потребления. Хотя тираж библейских книг, по прикидке Немировского, «вряд ли превышал 1000 экземпляров» [21], их доставка из Праги в Великое княжество Литовское не могла не быть сопряжена со значительными техническими трудностями, не говоря о транспортных издержках. Вероятно, этим между делом занимались местные купцы. Но распространение при неясности размеров читательского спроса становилось проблематичным.

Наконец, пятая причина была связана с неурядицами последних лет жизни Скорины в Вильне. О них подробно, со ссылками на документы, рассказывает его биограф Е. Л. Немировский [22]. Это пришлось на 1520‑е годы и начало следующего десятилетия. После женитьбы Скорине случилось быть ответчиком по имущественной тяжбе, которую он выиграл. Но вскоре наступили более серьезные испытания, связанные. с долгами его покойного брата Ивана, богатого коммерсанта. По жалобе заимодавцев — виленских иудеев Лазаря и Моисея — Франциск Скорина был заключен в познанскую тюрьму, но, благодаря помощи своих покровителей, оправдан [23]. Особой грамотой Сигизмунд 25 ноября 1532 года гарантировал ему личную неприкосновенность и защиту «от всякого насилия со стороны разных лиц». Королевская грамота начиналась проникновенно: «Милостиво внимая просьбам некоторых наших советников и считая достойной доверия добродетель, необычайную ученость в искусстве медицины, опытность и умение Георгия Франциска Скорины из Полоцка, доктора искусств и медицины, и посему, желая удостоить его особой нашей милости, мы сочли необходимым предоставить ему данные льготы и преимущества» [24]. Несмотря на сатисфакцию, Скорина покидает навсегда Великое княжество Литовское и, как мы упоминали, отправляется в хорошо ему знакомую столицу Чешского королевства. На родине память о Скорине, омраченная судебными процессами, постепенно затухает. Даже Сигизмунд Август в инструкции польским послам, направляемым им в Рим, с трудом припоминал «какого-то подданного» своего отца, где-то издавшего «на русском языке Святое письмо» [25]. Вряд ли дома узнали о дате его смерти. Очень приблизительно это можно восстановить по описанию чешским историком Вацлавом Гайеком (ум. 1553) пражского пожара, случившегося 2 июня 1541 года, — сообщалось о гибели «младенца Франтишка, сына покойного доктора Руса», как здесь назван Франциск Скорина [26].

Лишь постепенно, по мере преодоления в общественном сознании препятствующих причин, стала вырисовываться подлинная значимость вклада Франциска Скорины в историю белорусской культуры как составной части культуры славянской и общеевропейской. Скорина не был первым, кто приступил к печатанию книг кириллическими литерами — до него «в мире работали по крайней мере четыре типографии, изготовлявшие книги для восточных и южных славян, которые издавна пользовались кириллицей»: в польском Кракове (с 1491 года), в черногорском Цетинье (с 1493 года), в валашской Тырговиште (с 1508 года), в итальянской Венеции (с 1512 года) [27]. Не был он в славянском мире и первым, кто осуществил перевод Библии на народный язык — это свершилось к конце XIV столетия в Чехии.

Но Скорина одним из первых в XVI веке вошел в круг европейских переводчиков, издателей и типографов, которые занялись выпуском и распространением Библии на национальных языках, а это в этнокультурном развитии славянских народов сыграло огромную роль [28]. В этом отношении первенство Скорины на Руси, как Московской, так и Западной, бесспорно: эру книгопечатания у восточных славян открыл ученый муж из Полоцка, а репертуар белорусской, а тем самым и восточнославянской печатной продукции начинает пражская «Бивлия руска». Это было общеславянским культурным делом, поскольку Скорина мог учитывать опыт кириллического книгоиздания своих ближайших предшественников, прежде всего, конечно, в Кракове, где он учился в университете. То, чему положил начало в Праге белорусский первопечатник, на исходе все того же XVI века продолжил в Западной Руси первопечатник московский, которого на Украине именовали Иван Федоров Москвитин.

[1] Выполнено в рамках исследовательского проекта 01-01-00026а, поддержанного РГНФ.

[2] Немировский Е.Л. Франциск Скорина. Жизнь и деятельность белорусского просветителя. Мн., 1990.

[3] Dobrowsky J. Literarische Nachrichten von einer im Jahre 1792 unternommenen Reise nach Schweden und Rußland: Nebst Vergleichung der russ. u. böhmischen Sprache nach dem Petersburger Vergleichungs-Wörterbuche aller Sprachen. Prag, 1796. S. 102–107.

[4] Немировский Е.Л. Франциск Скорина. С. 206–209, 411, 413, 420, 487.

[5] Францыск Скарына: Зб. дак. i матэрыялаў. Мн., 1988. С. 97, 99.

[6] Немировский Е.Л. Начало книгопечатания в Белоруссии и Литве. Жизнь и деятельность Франциска Скорины: Описание изд. и указ. лит. 1517–1977. М., 1978. С. 21–22, № 2–10.

[7] Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 3, ч. 1. М., 1948. С. 242.

[8] Там же. Т. 11. М., 1949. С. 184.

[9] Zedler J.H. Großes vollständiges Universal-Lexicon aller Wissenschaften und Künste [...]. Bd. 47. Leipzig; Halle, 1746. Sp. 663–664.

[10] Подокшин С.А. Будный Сымон // Франциск Скорина и его время: Энцикл. справ. Мн., 1990. С. 269.

[11] Пяткевич А.М. Спiсы выданняў Скарыны ў XVI–XVII стст. // Спадчына Скарыны: Зб. матэрыялаў Першых Скарын. чытанняў (1986). Мн., 1989. С. 222–225.

[12] Немировский Е.Л. Франциск Скорина. С. 232.

[13] Мыльников А.С. 1) Первый славист Петербургской Академии наук: новые наблюдения над творческим наследием И.П. Коля // XVIII век. Сб. 21. СПб., 1999. С. 99; 2) Johann Peter Kohl — der erste Slavist an der Petersburger Akademie der Wissenschaften // Zeitschrift für Slavistik. 1991. № 4. S. 581–582.

[14] Немировский Е.Л. Начало книгопечатания в Белоруссии и Литве. С. 21, № 8.

[15] Kohlius J.P. Introductio in historiam et rem literariam Slavorum, imprimis sacram [...]. Altonaviae, 1729. P. 163–164, 170–171, 187–216.

[16] Бiблiя. Факсiмiльнае ўзнаўленне Бiблii, выдадзенай Францыскам Скарынаю ў 1517–1519 гадах. Т. 1. Мн., 1990. С. 15.

[17] Немировский Е.Л. Франциск Скорина. С. 401–402.

[18] Бiблiя. Т. 1. С. 7.

[19] Там же. С. 16.

[20] Немировский Е.Л. Франциск Скорина. С. 441.

[21] Там же. С. 232.

[22] Там же. С. 489–505.

[23] Францыск Скарына. С. 91–92, 109–160.

[24] Там же. С. 159.

[25] Там же. С. 202.

[26] Цит. по: Немировский Е.Л. Начало книгопечатания в Белоруссии и Литве. С. 21, № 1.

[27] Немировский Е.Л. Франциск Скорина. С. 131–137, 196–198, 211–212.

[28] Мыльников А.С. Славянские переводы Библии как этнокультурный определитель // Переводы Библии и их значение в развитии духовной культуры славян: Материалы Междунар. библейск. конф. 1990 г., посвящ. семидесятипятилетию Рус. библейск. комис. СПб., 1994. С. 16–20.