Петербургские народники — творцы современной белорусской национальной идеи

Р. Радзик

Творцами белорусской литературы XIX в. был круг католических деятелей «gente Lithuanus (sive Ruthenus), natione Polonus». В культурном отношении она была белорусской и не имея собственно национального характера. Отношение же местной православной общественности к своему краю выражалось — не считая симпатии ко всему, что здешнее, родное, — в интересе к местным жителям, их культуре, этнографии, однако делалось это на русском языке, русифицируя белорусскую культуру куда сильнее, чем полонизировала ее польская католическая элита [1]. В течение XIX в. белорусский язык неоднократно использовался в политических целях, и не только Константином Калиновским. Белорусские тексты (чаще всего обращения пропагандистского характера) издавали — особенно в начале 60‑х годов — как поляки, так и царская власть. Их целью было не столько пробуждение национального сознания, сколько привлечение местного населения на одну из сторон русско-польского конфликта. Культуру белорусского народа исследовал довольно широкий круг как польских, так и русских ученых, способствуя тем самым распространению в образованном обществе Белоруссии знаний из области этнографии, фольклора, диалектологии.

С 1870-х гг. в Белоруссии начало развиваться сильно связанное с русской культурой народническое движение, а также революционное польское движение, испытывающее, как и народники, сильное влияние социалистической, а иногда и марксисткой, идеологии. В конце века довольно сильный интерес к белорусской проблематике проявляла также Польская социалистическая партия [2]. На протяжении трех последних десятилетий XIX в. в Белоруссии появлялись молодежные самообразовательные кружки, причем с разным идеологическим уклоном, иногда даже партийным (например, народническим). В одном таком кружке, созданном в Слуцкой гимназии, была переведена на белорусский язык и нелегально издана в конце 1885 г. под названием «Дзядька Антон, або Гутарка аб усiм чыста, што балiць, а чаму балiць — ня ведаiм» переработанная польская агитационная брошюра «Отец Шимон» (второй раз — в Тильзите в 1892 г.) [3]

Молодежь, приезжавшая из Белоруссии на учебу в русских вузах, особенно Петербурга и Москвы, создавала так называемые землячества, в которых молодые люди объединялись прежде всего на территориальных началах, независимо от национальной принадлежности. Такой организованный в Москве кружок в 1891 г. легально издал на белорусском языке «Сигнал» В. М. Гаршина (переводчиком был белорусский прозаик Антон Левицкий, позднее получивший известность под псевдонимом Ш. Ядвигин) [4]. Землячества, по замечанию Е. Туронека, «за одним исключением не оставили после себя доказательств своей деятельности на ниве белорусского возрождения» [5]. Следовало бы также вспомнить деятельность служащего библиотеки Петербургского университета Бронислава Эпимах-Шипилы, собравшего в 1899 г. в рукописный сборник под названием «Biełaruskaja chrestomatyja» написанные по-белорусски на протяжении многих десятилетий произведения как известных, так и менее известных авторов [6].

Несмотря на появление работ по культуре белорусского народа и литературы на его языке, отчетливо выраженная национальная белорусская идея в XIX в. на территории Белоруссии еще не была сформулирована (хотя ее ростки можно найти в «Предисловии» к «Дудке белорусской» Ф. Богушевича). Интересно отметить, что впервые она проявилась в среде петербургских народников, главным образом, студентов университета, близких к нелегальной «Народной воле». Здесь мы попытаемся охарактеризовать главные элементы этой идеи, как она выражалась в публицистике народников, а также ответить на такие важные, как думается, вопросы: почему белорусская национальная идея впервые была сформулирована не в Белоруссии, из каких культурных корней и какого социального слоя вышли ее творцы, как их происхождение повлияло на появление этой идеи и на ее содержание.

До сих пор точно неизвестно происхождение нескольких текстов на русском языке, нелегально напечатанных в Петербурге в начале 1880‑х гг. и посвященных белорусской проблематике. Те из них, которые дошли до нас, были опубликованы в 1983 г. С. Х. Александровичем и И. С. Александрович [7]. Первый — короткое воззвание «К белорусской молодежи» – появился, вероятно, в 1881 г.; в следующем году вышла брошюра «Письма о Белоруссии. Письмо первое» под псевдонимом Данила Боровик. Полемическим ответом ей стало «Послание к землякам-белорусам», подписанное «Искренний белорус». В конце 1883 г. распространялось «Воззвание к белорусской интеллигенции», включенное позднее в первый номер журнала народников «Гомон» (февраль или март 1884 г.; второй вышел 15 ноября 1884 г.). Петербургская группа, в которую вошли и его будущие издатели, возникла, вероятно, также в начале восьмидесятых годов. Ее члены учились нелегальной деятельности еще гимназистами в Белоруссии (становясь членами местных народнических кружков). В большинстве своем это были молодые люди, студенты, объединившиеся в университете в идейно дифференцированное и наднациональное землячество [8].

Публицистику белорусских народников, несмотря на разнородность их взглядов, можно рассматривать как одно целое, извлекая из нее прежде всего те мысли, в которых на первое место выдвигалась в наиболее развернутой форме своеобразие белорусской народности. Они характеризовали особенности Белоруссии путем рассмотрения ее климата, географии, хозяйства, этнографии местного народа, его менталитета и происхождения, отличия национальных интересов, а также языка, который, по их мнению, является наиболее чистым славянским наречием. «Белорусский язык, — пишут авторы “Гомона”, — со временем может получить такое же право гражданства, как и язык малороссийский. Развитие языка, конечно, — дело будущего, когда сама Белоруссия сколько-нибудь воспрянет духом, а это главным образом будет зависеть от ее экономического улучшения. Заботу о нем оставляем любителям-белорусам» [9]. Однако в народнических публикациях нет определения территориальных границ Белоруссии.

Во вступлении к первому номеру «Гомона» белорусы были представлены как одна из народностей, населяющих Россию, подвергшаяся сначала полонизации, затем русификации, не имеющая права самостоятельно решать свои национальные дела, а судьба белорусского народа — особенно тяжелой. Внешнему влиянию более поддались высшие слои общества, чем народные массы, благодаря чему создались условия для складывания национального самосознания, а раньше или позже – «совместного освободительного движения». «Долой чужие руки, Белоруссия должна быть для белорусов, а не для чуждых элементов», [10] — провозглашали редакторы журнала. Считалось, что организовавшая «белорусскую группу» интеллигенция, борющаяся с абсолютизмом, создала печатный орган «Гомон», который «будет иметь руководящее значение в современном белорусском движении». Интересно отметить, что у издателей появилось намерение печатать материалы на трех языках: русском, польском и белорусском [11]. В «Письмах о Белоруссии» было написано, что они будут издаваться на белорусском языке, но эту мысль не удалось осуществить, так как научная терминология в этом языке еще не сформировалась [12].

Белорусские народники редко писали об историческом прошлом, чаще всего тщательно избегая разговора об исторических датах и событиях. Знаменательным исключением было упоминание о влиянии в далеком прошлом белорусского языка на официальный язык Литвы [13]. В текстах доминировали обычно мысли о настоящем и будущем, а не о прошлом. В них подчеркивалось отличие белорусов от поляков, русских, украинцев («малороссиян») и — что особенно важно ввиду общего прошлого в составе Великого княжества Литовского — от литовцев. Белорусы были отнесены к «отдельной ветви славянского племени», причем авторы утверждали, что народ сохранил «чистый тип славянского племени кривичей и дреговичей», а также нередко патриархальную, родовую общину [14].

Интересные формулировки содержит «Воззвание к белорусской интеллигенции». В нем читаем: «Белорусский народ как нация плебейская ждет еще появления своей интеллигенции» [15]. В другом месте: «Господствующая в государстве национальность подавляет свободное развитие так называемых плебейских национальностей в формах, выработанных их предшествовавшей исторической жизнью, навязывает им свою культуру силою, которая, не будучи в состоянии привить им чужую культуру, тормозит их самостоятельное развитие и препятствует свободной выработке ими высших форм культуры» [16]. Вместе с тем подчеркивалось, что «национальное самосознание пробудилось во всех плебейских национальностях Европы» и обращалось внимание на огромное значение для этого процесса интеллигенции, тесно связанной с народом [17].

Терминологическая дифференциация понятий «народ» и «нация» дает основания для интерпретации, встречаемой в некоторых публикациях народников, согласно которой они считали белорусов общностью, преобразующейся — по крайней мере, имеющей на то право — в полноправный современный народ. Определение же «плебейская», точно не поясняемое самими авторами, терминологически и, как можно предполагать, в значительной степени по содержанию, отвечает современному пониманию его историками и социологами.

В опубликованных текстах почти отсутствуют критические замечания по отношению к православию (здесь оно не ассоциируется с русским народом). Зато появляются, иногда очень острые, отрицательные высказывания на тему католицизма, который отождествляется, главным образом, с поляками [18]. Поляк представлен в них чаще всего как помещик-католик, а русский — как чиновник. Следовательно, публицисты-народники считали, что польско-белорусский конфликт имеет классовое (и религиозное) основание [19]. Отсутствует в их публикациях характеристика литовца, зато украинец («малоросс») воспринимался как представитель народа с более выразительно определенным, чем у белорусов, историческим и культурным прошлым, с уже сформировавшейся собственной интеллигенцией [20].

В сочинениях народников выдвигалась идея самостоятельности белорусов (Белоруссии) в рамках федерации с Россией, как одного из ее народов. Авторы (или автор) статьи, открывающей второй номер «Гомона», определяли себя как «Мы, социалисты-белорусы», подчеркивали свою связь с «Народной волей» и выражали желание внести «в сознание членов этой партии практическую возможность федеративной самостоятельности Белоруссии в будущем и необходимость подготовки этой самостоятельности в настоящее время», отмечая при этом отсутствие в народе сознательного стремления к такому типу автономии [21].

В нелегальной печати говорилось о необходимости общественной, экономической, политической свободы, об их непременной связи с национальным самоопределением. Необходимы эти свободы прежде всего народу, как наиболее многочисленному и экономически и культурно обделенному социальному слою, причем выдвигался тезис, согласно которому развитие страны возможно только на основе собственной, укорененной в местном обществе культуры [22]. «Итак, мы, белорусы, так как мы должны бороться во имя местных интересов белорусского народа и федеративной автономии страны; мы, революционеры, потому что разделяя программу борьбы “Народной воли”, считаем необходимым принять участие в этой борьбе; мы, социалисты, потому что нашей главной целью является экономическое улучшение страны на началах научного социализма» [23]. Примат идеи нации над идеей социально-политической свободы не выражен, часто эти идеи трактовались одинаково, причем создается впечатление, что постулированное национальное возрождение белорусов иногда трактовалось — ввиду ожидаемого нарастания освободительного процесса — как реализация лозунгов общественно-политической свободы. Несмотря на постоянные ссылки на «Народную волю», в текстах отсутствует острая революционная риторика, призыв к силовому решению. Их классовый характер очевиден, но сравнительно мягок.

Большое значение в борьбе за социальную и национальную свободу авторы приписывают интеллигенции, несмотря на то, что, как сказано в одной из публикаций, она происходит «из паразитического класса поляков-помещиков или из бюрократии», т. е. русских [24]. По мнению народников, белорусская интеллигенция, по своему происхождению близкая народу, должна быть с ним связана еще сильнее, выражать и представлять его интересы. Однако рассуждения о том, кого можно назвать белорусским интеллигентом, а кого просто белорусом, слишком неопределенны, пользуясь ими, невозможно провести в тогдашнем обществе национальную границу. Много фактов свидетельствует о том, что из белорусского народа исключаются помещики-католики (поляки) и чиновники (русские), в то же время к образцам белорусской литературы причисляется творчество Вериги и Марцинкевича [25]. Не были проведены также более ясные социальные, языковые, религиозные, исторические критерии, которые помогли бы более точно определить принадлежность к белорусской нации. Впрочем, нам кажется, что такое однозначное разграничение в тех общественно-национальных условиях могло быть только чисто произвольным, догматичным.

Создатели национальной идеи мыслили белорусский народ в довольно общих, вытекающих из народнических взглядов категориях, не придавая своим тезисам практического, институционального приложения, без чего национальное возрождение немыслимо. Сравнение своей ситуации с той, в какой оказались чехи на начальном этапе своего национального возрождения, когда они отошли от немецкоязычных высших слоев общества и обратились к народу, — позволило народникам прийти к оптимистическим выводам [26], что свидетельствует о трактовке ими народа в современных этнокультурных категориях, о движении их мысли в направлении, которое реализовалось в других обретающих национальное самоопределение обществах Центрально-Восточной Европы. Вместе с тем следует отметить, что содержание, которое вкладывали народники в понятие белорусской национальной идеи, совершенно отличалось от того, что присутствовало у шляхетских основоположников белорусской литературы XIX в., и было близко тому ее видению, которое наметилось в «нашенивский» период (как одно из его течений) и стало доминирующим в советской Белоруссии. Оно характеризуется стремлением к союзу с Россией, писанием о белорусских делах по-русски, тесной связью национальной идеи с идеей социальной свободы, дистанцированием от католицизма и всего польского.

До сих пор в истоиографии и литературоведении самое большое внимание из всех журналов народников уделяется «Гомону». В 1930‑е гг. А. Луцкевич писал, что именно в нем «впервые абсолютно отчетливо и конкретно был сформулирован постулат государственной самостоятельности Белоруссии в составе российского федеративного союза» [27]. Несколько десятилетий спустя Г. М. Семашкевич указывал на «Гомон» как на издание, в котором впервые в XIX в. подверглись обстоятельному рассмотрению белорусские общественные проблемы, прежде всего государственности и языка [28].

Кто же были авторы публикаций «Гомона»? К сожалению, получить полный ответ на этот вопрос нет возможности. По мнению С. Х. Александровича, основывавшегося на материалах суда и полиции, во главе петербургской группы белорусских народников стояли студенты университета Хаим Ратнер и Александр Марченко [29]. Родителями первого из них были еврейские купцы из Восточной Белоруссии (он родился в 1861 г. в Шклове). Учился Ратнер в Гомеле и Могилеве. Нелегальной деятельностью начал заниматься в гимназии. В 1882 г. поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. 23 марта 1884 г. во время обыска в его квартире полиция нашла нелегальную типографию, гектограф и печатные издания (в том числе 32 экземпляра первого номера «Гомона»), три рукописи, из них две написанные рукой Ратнера. По предположению С. Х. Александровича, это были материалы, приготовленные для издания второго номера «Гомона». Белорусский литературовед также предполагает, что именно Ратнер был организатором нелегальной типографии, из которой вышел первый номер «Гомона», а возможно, что и другие публикации белорусской группы народников, а также запрещенные в России произведения Салтыкова-Щедрина и Белинского [30]. Александр Марченко родился в 1860 г. в Мстиславском уезде. Его родители сначала были крепостными крестьянами, позднее переселились в город. Окончив Витебскую гимназию, Марченко в 1880 г. поступил в Киевский университет, затем перевелся на юридический факультет Московского университета, а через год — на историко-филологический факультет Петербургского. 20 марта 1884 г. Марченко был арестован и обвинен в принадлежности к нелегальной группе белорусских народников. Он не признался в предъявляемых ему обвинениях и был отдан под надзор полиции на пять лет. С. Х. Александрович связывает переход Марченко в Петербургский университет с началом активной деятельности белорусской фракции «Народной воли» [31]. Мы не знаем, кто издал второй номер «Гомона», но белорусский ученый считает, что это был именно Марченко [32]. В приводимых С. Х. Александровичем материалах полиции говорится о сотрудничестве с Ратнером Михаила Овчинникова, русского, активного деятеля «Народной воли», и известного поэта-народовольца Петра Якубовича, которые, по всей вероятности, имели непосредственное влияние на содержание печатавшихся в «Гомоне» материалов [33]. Опираясь на эти данные, можно сделать вывод, что основная часть народников, непосредственно руководящих изданием журнала и печатающихся в нем, не были ни католиками (следовательно, не воспитывались в духе «gente Lithuani, natione Poloni»), ни даже дворянами. Они происходили из Восточной Белоруссии, где польское и латинское влияние было намного слабее, чем в западной части. Возможно, что именно в этом следует искать причины отличия в содержании их творчества по сравнению с белорусскоязычной литературой помещичьей среды в самой Белоруссии. Однако, все не так просто. Деятель социалистического движения Витольд Йодко-Наркевич, родившийся в 1864 г. в Слуцке и учившийся в восьмидесятых годах в Дерпте, в 1903 г. напечатал в лондонском журнале «Przedświt» заметку под названием «По поводу белорусской прокламации». В ней читаем: «Мы боимся, чтобы деятельность группы БРП (Белорусской революционной партии. — Р. Р.) не постигла судьба ее предшественников — редакторов „Гомона”. Под таким названием в 1882 году издавался журнальчик на русском языке, печатанный на гектографе, который поставил перед собой цель создать белорусскую культуру и интеллигенцию. Его редакторами были молодые поляки, находившиеся в учебных заведениях Петербурга и во время учебы почувствовавшие себя белорусами. Действительность, не дававшая никакой пищи их амбициям, отсутствие реальной революционной программы очень быстро сделали из них обыкновенных литовских филистеров, исключением была маленькая группа, которая обмоскалилась (się zmoskaliła)» [34]. Из этих слов следует, что автор был знаком с редакторами «Гомона» или по крайней мере знал, кем они были, что — приняв во внимание биографию Йодко-Наркевича — кажется нам возможным. Таким образом, выводы С. Х. Александровича требуют осторожного подхода. Но не исключено и то, что Йодко-Наркевич понимал слово «поляки» предельно широко. Решение этого вопроса требует дальнейших архивных исследований. Возможно, что в редактировании подпольных журналов принимали участие не только перечисленные С. Х. Александровичем народнические активисты, но и лица «русского рода, польской национальности», особенно если принять во внимание социальный слой тогдашней студенческой среды.

Каковы же были причины того, что впервые ясно сформулированная белорусская национальная идея была высказана за пределами Белоруссии и, немаловажно, на чужом, хотя и функционирующем здесь уже сто лет, русском языке? Несомненно, социальное происхождение Марченко и Ратнера помогло им оторваться от традиционных категорий национального мышления, сильно укорененных еще в то время в высших слоях белорусского общества. Эти категории не были близки и русским, тесно сотрудничавшим со средой издателей «Гомона». Выходцы же из белорусской помещичьей среды, утрачивая связи с ней, становились по своему общественному положению, выполняемым функциям и менталитету все более похожими на интеллигентов (в оторванности создателей «Гомона» от традиционного общественного уклада, как и в их отталкивании и от «польских» помещиков, и от русских чиновников, особенно при осознании очень низкого уровня социального, политического и национального сознания крестьянства, и следует искать причины столь значительного усиления роли интеллигенции в политическом, культурном и национальном развитии края в ближайшем будущем).

Активное и зачастую ярко эмоционально переживаемое участие в тайной политической группировке, провозглашавшей лозунги социального освобождения, защищало русских от великорусского национализма, а сыновьям католических помещиков давало возможность выйти из-под влияния стереотипа «литовский род, польская национальность». Сплетение ряда факторов привело к тому, что часть народовольцев обратилась в своей деятельности к той части программы «Народной воли», где говорилось о федерации свободных народов, которая возникнет на развалинах царского абсолютизма, однако — о чем следует помнить — не национальные лозунги стали причиной возникновения групп народовольцев, а идея свободы от экономического угнетения. Видно было, что петербургские народовольцы находятся только в начале «народного пути», что у них еще нет точно определенного видения национальной идеи, иногда появляется у них в основном «отрицательное сознание» — они представляют, кем белорусы не являются, но не могут положительно определить, кто они.

Издатели «Гомона» чаще сталкивались с русской культурой, чем с польской, — и потому, что в большинстве своем были православными, и из-за участия в русском революционном движении, и просто поскольку жили и учились в российской столице. Интересное мнение высказал на эту тему ксендз Адам Станкевич, белорусский национальный деятель в предвоенной Польше. «“Мужицкую правду”, — замечает он, — писали и издавали белорусы-католики с польской культурой, а среди белорусских народовольцев-гомоновцев уже появилась белорусская православная интеллигенция. Первые еще оглядывались на Польшу и на традиции Великого княжества Литовского, а другие связывали судьбу Белоруссии с Россией и о традициях Великого княжества, если не считать Гриневицкого, совсем не помнили. Эти интеллигенты не называли себя литовцами (как это делал Калиновский и даже еще Гриневицкий), а именно белорусами. […] Можно смело сказать, что у всех из них — это касается белорусских народовольцев, которые сгруппировались вокруг «Гомона», а точнее в нем самом, — польские, шляхетские и литовские традиции совсем умерли» [35].

Освоение русской культуры у них совершалось как бы «попутно» — при участии в революционных кружках, провозглашавших очень привлекательные, по крайней мере, для определенной общественной среды, особенно молодежной, классовые и социально-освободительные лозунги, — точно так же, как в предыдущие века рецепция польской культуры белорусскими боярами совершалась тоже «заодно», вместе с приобретением сословных привилегий и политических прав, уже давно существовавших в Короне. Гомоновцы пробовали в какой-то мере воспротивиться этому процессу, хотя в основном только умозрительно, теоретически. Можно предполагать, что для процесса становления белорусской национальной идеи имела значение и атмосфера, в которой действовали петербургские народники, — русского интеллигентского идеализма и утопизма, культа классовости, любви к народу и комплексов на этой почве, службы ему и жертвенности во имя его социального и экономического освобождения.

Бесспорно, тот факт, что национальная идея впервые была сформулирована именно в Петербурге, имел следствием ее оторванность от белорусской земли и ее реалий. Живущая в столице молодежь, естественно, слабо ощущала такую острую в крае конфронтацию обеих национальностей (польской и русской), заставлявшую членов высшего белорусского сословия все время определять свою позицию в этой борьбе. Группе единомышленников и сотрудников по нелегальной работе, различных и по сословному происхождению, и по вероисповеданию, было куда легче формулировать новаторские национальные решения, чем жителям Белоруссии, ежедневно ощущающим сильное давление окружения, силу традиций, а также взаимных культурных и религиозных связей. Петербургским народникам нетрудно было видеть в белорусском народе некую классово угнетаемую общность, отличающуюся и от поляков, и от русских, трактовать его как исторический субъект, а не предмет национальных торгов. Имело значение и то, что роль интеллектуальной базы народовольцев выполнял Петербургский университет, бывший в какой-то степени центром антиконформистской мысли. Символично, что через двадцать лет после Январского восстания, во время которого Константином Калиновским была создана первая белорусскоязычная газета «Мужыцкая праўда», защищавшая белорусский народ и одновременно видевшая литовско-белорусские земли в политическом союзе с Польшей, против России и православия, — возникла в Петербурге группа народовольцев, дистанцирующаяся от Польши и католичества и видящая Белоруссию в федеративном союзе с Россией, как полноправного члена будущей федерации [36]. Ситуация, в которой возник «Гомон», была следствием поражения восстаний, ликвидации Виленского университета, необходимости для белорусской молодежи учиться в России или за пределами империи. Можно предполагать, что в более благоприятных условиях из объединившихся вокруг «Гомона» народовольцев могла создаться группа народников (наряду, например, с социалистами), которая выражала бы более решительную и широкую национальную программу. Российская полиция не допустила этого, конфисковав в 1884 г. типографию народников и репрессировав их самих.

Сопоставление гомоновцев с деятелями, стоявшими у истоков украинского и литовского национально-культурных движений — галицкой «Русской троицей» 1830–1840‑х гг. и авторами основанной в 1883 г. в Прусской Литве газеты «Аušra», особенно близкими к ним (по крайней мере к Ратнеру и Марченко) своим плебейским происхождением, — приводит к выводу о более слабом национальном сознании белорусов. В отличие от гомоновцев, с их отвлеченно теоретической трактовкой национального вопроса, украинцы и литовцы стояли на более активных позициях, их отличала более конкретная деятельность и национальные программы (например, вопрос обучения на народном языке, борьба за автономию украинской части Галиции), они писали на своих национальных языках, четко были ими определены национальные черты, а самым важным делом считалась реализация национальной идеи.

Тиражи изданий народников неизвестны, возможно, они не были слишком велики. Их издания полиция находила и в Петербурге, и в восточной части Белоруссии [37], однако отклика у народа они не находили. Народники-белорусы не оставили ни непосредственных продолжателей своего дела, ни четких следов в сознании творцов новой белорусской культуры начала ХХ в.

[1] Подробнее см.: Radzik R. Literackie źródła nowoczesnej białoruskości // Przegląd powszechny. 1994. № 3.

[2] См.: Turonek J. PPS wobec białoruskiego ruchu rewolucyjnego w latach 1902–1906 // Studia polsko-litewsko-białoruskie. Warszawa, 1988. S. 92.

[3] Turonek J. Wokół genezy Dziadźki Antona // Slavia Orientalis. 1983. № 3. S. 270–272.

[4] Ibidem. S. 271; см. также: Jadwihin Š. Uspaminy. Wilnia, 1921.

[5] Turonek J. Wacław Iwanowski i odrodzenie Białorusi. Warszawa, 1992. S. 26.

[6] Г.М.Семашкевич утверждает, что записи проводились в основном в 1889–1890 гг. и позже, последняя — в 1931 г. (Семашкевiч Р.М. Беларускi лiтаратурна-грамадскi рух у Пецярбурзе (канец XIX — пачатак ХХ ст.). Мн., 1971. С. 46).

[7] Публицистика белорусских народников. Нелегальные издания белорусских народников (1881–1884). Мн., 1983.

[8] См.: Александровiч С.Х. 1) Пуцявiны роднага слова. Праблемы развiцця беларускай лiтаратуры i друку другой паловы XIX — пачатку ХХ стагоддзя. Мн., 1971. С. 52 след.; 2) Яны выдавалi «Гоман» // Александровiч С.Х. Кнiгi i людзi: Даслед., архiўныя знаходкi, успамiны, эсэ. Мн., 1976; Самбук С.М. Общественно-политическая мысль Белоруссии во второй половине XIX века: (По материалам период. печати). Мн., 1976. — Единственная работа на польском языке, посвященная «Гомону», была написана выдающимся белорусским деятелем первой половины ХХ в. Антоном Луцкевичем (Łuckiewicz A. Narodowolcy-Białorusini i ich organ «Homon» // Pamiętnik VI Powszechnego zjazdu historyków polskich w Wilnie 17–20 września 1935 r. T. 1. Lwów, 1935), причем автору был известен только второй номер «Гомона», неизвестными остались и последующие издания народников, место их издания, издатели, а также другие факты, связанные с их изданием, впервые изученные С.Х. Александровичем).

[9] Публицистика белорусских народников. С. 111–112.

[10] Там же. С. 61.

[11] Там же. С. 62–63.

[12] Там же. С. 21.

[13] Там же. С. 25.

[14] Там же. 110.

[15] Там же. С. 70.

[16] Там же. С. 69.

[17] Там же. С. 70.

[18] Там же. С. 75–76.

[19] Там же. С. 111.

[20] Там же. С. 112.

[21] Там же. С. 83–85.

[22] Там же. С. 29.

[23] Там же. С. 120.

[24] Там же. С. 85–86.

[25] Там же. С. 30.

[26] Там же. С. 32.

[27] Łuckiewicz A. Narodowolcy-Białorusini i ich organ «Homon». S. 87.

[28] Семашкевiч Р.М. Беларускi лiтаратурна-грамадскi рух у Пецярбурзе... С. 27.

[29] Александровiч С. Х. Кнiгi i людзi. С. 67 след.

[30] Там же. С. 78.

[31] Там же. С. 68–70.

[32] Там же. С. 78.

[33] Там же. С. 68–69, 77.

[34] [Jodko-Narkiewicz W.] Z powodu odezwy białoruskiej // Przedświt. 1903. № 2. S. 56–57. — Как этой цитатой, так и гипотезой о знакомстве Йодко-Наркевича с редакторами «Гомона», я обязан Ежи Туронеку.

[35] Станкевiч А. Да гiсторыi беларускага палiтычнага вызваленьня. Вiльня, 1934. С. 55–56.

[36] Семашкевiч Р.М. Беларускi лiтаратурна-грамадскi рух у Пецярбурзе... С. 17.

[37] Александровiч С. Х. Кнiгi i людзi. С. 72.