Литовский маршал Игнаций Потоцкий в Петербурге: 
формирование мнения о России и политике Екатерины II

З. Янэчек

Личность, взгляды, интересы и вкусы Игнация Потоцкого, — в будущем предводителя патриотической партии на Великом сейме (1788–1792 гг.), одного из создателей Конституции 3 мая, министра иностранных дел в повстанческом правительстве Костюшко, а в конце концов узника Екатерины II [1], — во многом сформировались шестью годами учебы и путешествий по Европе, чтением политической, философской, исторической, юридической литературы, классической поэзии [2]. 13 февраля 1771 г. он отправился в обратный путь в Польшу, останавливаясь в местах, связанных с пребыванием и деятельностью экс-короля Станислава Лещинского — Нанси и Люневиле. Потоцкий относился к тому особенному роду туристов, которых интересовали библиотеки и кунсткамеры. Проезжая по территории Германии, мог сравнить c тем, что видел во флорентийской Лауренциане и Ватиканской библиотеке. Во Франкфурте-на-Майне имел возможность восхищаться замечательной публичной библиотекой, в Мангейме — галереей картин во дворце курфюрстов, а также музеем нумизматики и естественной истории. Лейпциг был обязан своей славе главным образом ярмаркам, книжной торговле и многочисленным типографиям. Посещая кабинеты с наглядными пособиями, картинные галереи итальянских и фламандских мастеров, Потоцкий обращал внимание и на идущую там научную жизнь. Затем он пробыл какое-то время в Дрездене, названным Гердером немецкой Флоренцией благодаря великолепной архитектуре, а также богатым научным и художественным коллекциям. Здесь сын генерала артиллерии Великого княжества Литовского Евстахия Потоцкого распределял свое время между удовлетворением интеллектуальных интересов, пиршествами, охотой и развлечениями. Молодой курфюрст Фридрих Август (будущий варшавский герцог), не щадя милостей и доказательств симпатии, несколько раз приглашал Потоцкого на придворные балы.

К моменту возвращения Потоцкого в Польшу союз «фамилии» Чарторыских и короля Станислава Августа распался окончательно. Российский протекторат над Речью Посполитой, первый ее раздел и сейм Адама Понинского окончательно хоронили надежды, которые те питали в течение нескольких десятков лет политической борьбы. Тесть Потоцкого, коронный маршал Станислав Любомирский, приняв из рук Августа (воеводы русского) и Михала (великого канцлера литовского) Чарторыских руль «фамилии», приступил к организации нового лагеря, независимого от России и от короля. Для реализации этих смелых планов ему и был нужен зять, вернувшийся на родину с жаждой великих свершений. По мнению современников, его брак с княжной Эльжбетой Любомирской имел черты соглашения чисто политического характера и был переломным событием в отношениях между обоими родами. Два борющихся между собой на протяжении более сорока лет клана объединялись для совместной деятельности и прежде всего борьбы с королем [3].

Политические идеи Любомирского в значительной степени повлияли на позицию Потоцкого. По всей очевидности, они попали на благодарную почву. Ведь ближайшие родственники генеральского сына были связаны с традицией Барской конфедерации. В этом кругу оплакивали ее поражение и раздел 1772 г., который для многих предвещал полную гибель ценностей, за которые боролись конфедераты. Отец Игнация, умерший в 1768 г., оказался даже литературным героем диалога «Беседа в Елисейских Полях между Яном Замойским [...] и Евстахием Потоцким». Замогильные рассуждения генерала литовской артиллерии во многих случаях соответствовали взглядам Любомирского. Евстахий Потоцкий жаловался на «несчастья»: падение старопольской добродетели, отсутствие свободы, присутствие чужих войск, угрозу для веры, исходящую из притязаний диссидентов. Стоит также упомянуть о давнишнем антагонизме между отцом Игнация и Станиславом Августом, о чем вспоминала в мемуарах Анна Жевуска (родом из Любомирских) [4].

Единодушие в оценках текущих политических событий, вероятно, определило характер сотрудничества и взаимопонимание обоих политиков. Любомирский горячо принял готовность Потоцкого к совместным действиям против ограничивающей министров королевско-посольской системы правления в Постоянном совете, в котором преимущество было закреплено за королем. С тех пор враги Совета были вместе с тем противниками Станислава Августа [5]. «Фамилия» стала центром оппозиционных королевской власти сил.

Любомирский поддержал Игнация в его стремлении сесть в кресло канцлера после смерти М. Чарторыского, что вызвало резкий протест русского посланника Отто Магнуса Штакельберга. В результате Станислав Август назначил Потоцкого (29 мая 1773 г.) лишь великим писарем литовским.

Обида и разочарование привели к тому, что Потоцкий вошел в очень близкие отношения с «гетманской» партией (группировавшейся вокруг великого коронного гетмана Францишека Ксаверия Браницкого). Михал Чацкий подозревал его даже в том, что, руководимый честолюбием и просчитавшись в отношении протекции тестя, он решил использовать прочное положение Браницкого в Варшаве и особенно в Петербурге, где тот неоднократно бывал послом [6].

Генеральский сын очень быстро завоевал расположение гетмана, который, уязвленный неприязнью короля, решил лишить монарха благосклонности императрицы. В этом предприятии большую помощь мог оказать молодой честолюбивый политик, за которым стояли и Потоцкие, и «фамилия». Браницкий подчеркивал, что с «любимым паном Игнацием» он делился чуть ли не всеми конфиденциальными сообщениями из Петербурга. Эта дружба длилась вплоть до Великого сейма. Гетман сообщал Потоцкому, куда и зачем выехала Екатерина [7], когда нанесет ему визит князь Г. А. Потемкин [8]. Обещал также усмирить высокомерие тогдашнего русского посла в Варшаве: «Пан Игнаций мой, сообщаю тебе, что имеется уже из-под руки князя Потемкина новый фаворит Ермолов, будут перемены и начнутся со Штакельберга, пожалуйста, чтобы об этом никто не знал, поскольку разглашенные могли бы мне они повредить, а Штакельбергу помочь» [9].

Расчеты гетмана оказались ошибочными. 22-летний Александр Петрович Ермолов, унтер-офицер лейб-гвардии Семеновского полка, упрочившись в апартаментах 45‑летней Екатерины, начал интриги против своего протектора, а положение Штакельберга оставалось непоколебимо. В этой обстановке предводители «фамилии» стали искать поддержки в Петербурге, к чему их и подталкивал Браницкий [10]. Говорилось, что Станислав Август с поддержкой Штакельберга совершает действия не соответствующие интересам Екатерины. Венцом новой политики была совместная поездка и пребывание (с 11 февраля по 8 мая 1776 г.) Потоцкого с Браницким в Петербурге ради спасения гетманской власти и свержения Постоянного совета, а особенно его Военного департамента. Заодно замышлялось добиться отзыва Штакельберга из Варшавы. Однако нельзя полностью отождествлять программу петербургского визита со намерениями Потоцкого и его тестя. С Браницким объединяла их прежде всего антипатия к королю.

Любомирский добивался обуздания злоупотреблений придворной партии, вывода стоящих в Польше русских войск и смены посла. Также коронный маршал предлагал заменить Постоянный совет придворным королевским советом (напоминающим бывший совет Сената), укрепление гетманской власти его не интересовало. В свою очередь, зять князя Любомирского — по сообщению Штакельберга — мечтал о превращении «поляков в спартанцев, громил... бесчестье, которое навлекает на себя республиканец, следующий указаниям иностранной державы» [11]. Уже тогда он думал о создании сильной партии, а также предвидел неотвратимый австро-прусский конфликт, на котором могла выиграть Россия при условии, что поддержала бы лагерь реформ. «Фамилия» тогда вновь обрела бы утраченное положение.

Придворный королевский совет в концепции лидеров магнатской оппозиции должен был восстановить вес сенаторской элиты, а требование смены посла исходило из расчетов, что возможный преемник Штакельберга в большей степени, чем последний, будет готов принять преимущество «народа» (отождествляемого с оппозицией) перед королем. По сути дела, речь шла о получении обратно предводителями магнатской оппозиции ведущих позиций в государстве посредством дискредитации в Петербурге короля и Штакельберга, которые якобы плохо служат интересам России в Польше. Молодой Потоцкий производил впечатление человека неопытного в большой политике, к которой стремился, поддаваясь иллюзиям, эмоциями и честолюбию.

Любомирский и Чарторыские, в противоположность Браницкому, считались в Петербурге австрофилами, враждебно настроенными по отношению к России. Одной из многих причин такой оценки была политическая инициатива князя Августа Чарторыского, который летом 1774 г. предложил Вене низложение поддерживаемого Екатериной Станислава Августа и возведение на престол эрцгерцога Максимилиана Франца, младшего сына Марии Терезии. Предложение было повторено в 1776 г., когда оппозиция выступила с требованием удаления из страны русских войск [12]. Кроме того, в этом кругу созревало и сознание необходимости формирования более-менее современных структур государственной власти и специализированного управленческого аппарата.

Не лучшей, чем Чарторыские, репутацией пользовался в Петербурге и Потоцкий, предки которого по традиции искали поддержки во Франции. Правда, Станислав Конарский в посвященной Потоцкому свадебной оде, написанной под впечатлением первого раздела, взывал к Екатерине и Марии Терезии изменить решение и спасти Речь Посполитую, однако особые надежды он связывал с династией Габсбургов, превознося ее над другими [13].

Требование ликвидации Постоянного совета и удаления русских войск с территории Речи Посполитой, таким образом, не имело никаких шансов на успех. Ход миссии слегка охладил пыл Потоцкого, который убедился воочию, что положение Браницкого при дворе Екатерины не было настолько прочным, чтобы одержать верх над Штакельбергом. Заверения Потемкина он начал рассматривать как очень «ненадежные». В письме Любомирскому 8 марта 1776 г. Игнаций сообщал, что посол, быстро осознав грозящую ему опасность, решил сорвать козни оппонентов, не останавливаясь перед оговором и интригой. Штакельберг в порядке исключения щадил личность Браницкого, поскольку императрица, как говорил Потемкин, дала ему понять, что любит гетмана.

Будучи еще не в состоянии провести политические планы «фамилии», Потоцкий сделал ценные наблюдения и выводы на будущее, в частности, по поводу возможных очередных поездок на берега Невы [14] и по проблеме Гданьска [15]. С горечью он писал: «Щеголяем правами, интересами русских перед двором, который не уважает наших прав, который о своих интересах часто забывает и больше слушается своих страстей, чем здравого ума... Почти непонятная вещь, незнание образа правления, интересов и личностей нашего народа. Не говоря о тысячах ошибок и предубеждений, случилось мне слышать от Панина, что Польша в торговле своей путем захвата Вислы от прусского короля заметно выиграла... Дело затем однако ж бесспорное, что Москва, наскучив сама себе собственным влиянием, вызвав отвращение из-за неправильных рапортов своих послов к Польше, утратит ее, без всякой для себя пользы или же презрения достойной выгодой, подобной до той, что из-за последнего раздела получить пришлось» [16].

Молодой политик констатировал падение имени поляка и авторитета Польши, значительного в прошлом при царском дворе: «От Петра Великого Москва презирала поляков, Польша же была уважаема. Сегодня двор и поляками, и Польшей пренебрегает». Он обвинял Екатерину II, что ее хищная и жестокая политика вела к упрочению в Польше анархии, делавшей невозможным формирование сильной власти. Это состояние, по мнению Потоцкого, вредило как Польше, так и России. Порицал он и посольские власти в Варшаве, возлагал на них ответственность за всевозможные недоразумения во взаимных отношениях [17], приписывал им дерзость, неуважение к народным традициям. «Это в интересах послов, — заключал Потоцкий, — двор держать в неведении о наших интересах, укреплять данную себе власть, хозяйничать в Польше, угождать тщеславию двора». Следствием такого положения вещей было безразличие и непонимание польских проблем и интересов государства. Беседы с русскими политиками не могли не повлиять на создающийся тогда в сознании Потоцкого образ Екатерины и ее министров [18]. Разочарованный, он не мог уже разделять оптимизм Браницкого, возлагающего надежды на благочестивую и мягкосердечную императрицу. «В жизни ее величества Екатерины II, — отмечал он, — описание ее войска в нашей стране, ее послов, ее кабинета в сфере наших интересов будет частью истории, значительно умаляющей славу, которую она иными делами хотела заслужить». Из недавнего прошлого он припоминал Барскую конфедерацию, которая в Петербурге вызвала «ненависть и неприязнь к некоторым фамилиям», а во время визита в русскую столицу обнаружил «презрение ко всему народу», оказавшееся непреодолимой преградой. Не в состоянии простить Екатерине присоединения к трактату о разделе и смириться с возникшей обстановкой, переполненный горечью, Потоцкий выразил свой пессимизм словами: «Будет в истории непонятной для потомков вещью, что Москва, которая должна была бы лучше всех знать Польшу, так ошиблась в выборе, пойдя на раздел части страны, и что Москва, заинтересованная в сохранении Польши, Польшу потеряет» [19].

Во время пребывания Потоцкого в Петербурге, 16 апреля 1776 г. туда прибыл брат прусского короля принц Генрих. Посланец берлинского двора очень холодно отнесся к гетману Браницкому, приняв его в коридоре, но Потоцкому — доверенному лицу «фамилии» — не скупился на милости. Это было как бы предвестие последующих обоюдных усилий в период Великого сейма. Хорошо отнесся к Потоцкому и прусский посол в Петербурге Виктор Фридрих Сольмс. Это расположение не вызвало, однако, доверия «фамилии». Князь Адам Казимеж Чарторыский, упоминая в письме к Потоцкому о миссии принца Генриха, размышлял, «не едет ли он затем, чтобы нас поободрать» и послужить таким образом интересам Пруссии.

Свои впечатления о Петербурге Потоцкий оставил в сочинении, озаглавленном «Zbiór aneksów petersburskich o życiu i zwyczajach szlachty petersburskiej, o Dworze, okolicach, religii, pod bytności swoje w Petersburgu 1776 roku», где, в подражание Вольтеру, «собрал анекдоты, записывая их, для облегчения собственной памяти, а не чужой язвительности» [20]. Образ России, запечатленный в его памяти и записках, отражал эмоциональное отношение к восточному соседу Речи Посполитой. Автор относился к России как к опасному парвеню, занимающему место среди государств Европы, принадлежащее с давних пор отечеству Замойских и Собеских. Критическое суждение литовского писаря касалось также степени развития России в хозяйственном и культурном отношении. Он отмечал: «Сравнивают себя слишком рано москали с французами. Шестнадцать Петров Великих не довели бы до такого состояния Москву и москалей, в котором мы видим сегодня Францию Людовика XVI». Потоцкий сурово оценивал даже урбанистическую структуру царской столицы, говорил, в частности, о «плохой архитектуре» Петербурга. После античного Рима, Флоренции, Венеции, Равенны, Мадрида, Марселя и Парижа метрополия над Невой не имела для него очарования. «Город Петербург, — писал он, — можно сравнить с человеком, который в течении короткого времени обогатился. Это сравнение можно применить и к политической силе Московской империи, а смотря на сходство шире, каждый обнаружит в характерах людей, правящих Россией, недостатки нуворишей». Россия предстала пред ним страной тирании, где и духовенство «в первую очередь рабы», а религия «поддерживает деспотизм» [21].

Петербургская миссия закончилась провалом. Екатерина полностью одобрила политику Штакельберга, не обращая внимания на протесты оппонентов. Вдобавок, на сейме 1776 г. Штакельберг выразил согласие на расширение компетенции Постоянного совета, включая право на толкование законов. Тогда же были упразднены после 12 лет существования военные комиссии, с этого момента гетман остался только первым сановником Военного департамента Постоянного совета.

Поражение, которое потерпел Потоцкий в Петербурге, имело неприятные последствия для его политической карьеры. В июле 1776 г. он избирался в сейм в качестве уполномоченного Люблинского сеймика. Сеймик проходил в острой борьбе, инспирированной оппозицией, среди которой задавали тон Любомирский и Адам Казимеж Чарторыский, а также братья Игнаций и Каэтан Потоцкие. Стараниями короля, Штакельберга и Никиты Панина литовский писарь не получил тогда депутатского мандата и не был допущен к участию в заседаниях сейма.

[1] Обобщающая справочная статья о И.Потоцком (Zielińska Z. Potocki Ignacy (1750–1809) // Polski słownik biograficzny. T. 27. Wrocław et al., 1984) содержит много новых фактов и показывает личность своего героя в разные периоды его жизни. Но и она, конечно, не могла отразить многих аспектов его деятельности. Это касается и визита в Петербург.

[2] См.: Archiwum Główne Akt Dawnych, Archiwum Publiczne Potockich (далее — APP), rkp. 273 «Dzieła uczone hr. Ignacego Potockiego marszałka wielkiego Wielkiego Księstwa Litewskiego», t. 1 «Podróż z Rzymu do Loreto z wojażem do Francji w roku 1770. Diariusz i podróż tegoż z Paryża do Gdańska 1771».

[3] Брак, объединивший 27 декабря 1772 г. два враждующих до этого времени магнатских рода, Чарторыских, ненавидимых барскими конфедератами, с Потоцкими, увековечил в латинской и польской оде Станислав Конарский (см.: Wolska B. Poezja polityczna pierwszego rozbioru i sejmu delegacyjnego // Prace polonistyczne. Ser. 34. Wrocław, 1978. S. 67–74).

[4] См.: Janeczek Z. Ignacy Potocki. Marszałek wielki litewski (1750–1809). Katowice, 1992. S. 31.

[5] См.: Czaja A. Miedzy tronem, buławą, a dworem petersburskim. Z dziejów Rady Nieustającej 1786–1789. Warszawa, 1988.

[6] [Czacki M.] Wspomnienie z roku 1788 po 1792. Poznań, 1862. S. 30.

[7] APP, rkp. 279 «Korespondencja krajowa to jest listy znakomitych osób do hr. Ignacego Potockiego marszałka wielkiego litewskiego Wielkiego Księstwa Litewskiego. Listy i bilety, m.in. Branickiego hetmana wielkiego koronnego», k. 33.

[8] Ibidem, k. 49.

[9] Ibidem, k. 43.

[10] Ibidem, k. 39.

[11] Цит. по: Morawski K.M. Ignacy Potocki. Сz. 1. Kraków; Warszawa, 1911. S. 42.

[12] Morawski K.M. Pogląd na opozycję magnacką między pierwszym rozbiorem a Sejmem Czteroletnim // Studia historyczne wydane ku czci prof. Wincentego Zakrzewskiego. Kraków, 1908. S. 380–381.

[13] Wolska B. Poezja polityczna pierwszego rozbioru i sejmu delegacyjnego. S. 67–74, 113, 174–176.

[14] APP, rkp. 279, k. 41, 44, 48. — Вопреки стараниям Браницкого, Потоцкий в 1785 г. в очередной раз не поддался соблазну выехать в Петербург. В конце концов гетмана начало беспокоить отсутствие реакции Потоцкого на его приглашения, что он и выразил в переписке.

[15] Janeczek Z. Marszałek litewski Ignacy Potocki wobec pruskich planów cesyjnych dotyczących Gdańska 1788–1791 // Gdańsk — Polska — Europa. Gdańsk, 2001. S. 79–87.

[16] APP, rkp. 273, k. 158.

[17] Ibidem, k. 157.

[18] «Dopełnieniem nieszczęśliwego położenia interesów naszych jest niedostatek w Petersburgu zdatnych ludzi, a większy jeszcze niedostatek podściewych» (Ibidem, k. 158).

[19] Ibidem, k. 158–159.

[20] Ibidem, k. 145.

[21] Ibidem, k. 164, 166.