Гэты матэрыял знойдзены ў рабочым стале гісторыка К. Шабуні, які раней працаваў загадчыкам аддзелу ў Інстытуце гісторыі Акадэміі Навук Беларусі. Аўтар тэксту ня вызначаны. Па часе напісаньня адносіцца да канца 1966 – 1967 г. Мабыць, гэта дакладная запіска ў адпаведныя органы* і ў ЦК КПБ асобы, закліканай сачыць за ідэалягічным «здароўем» навукоўцаў, іх поглядамі. Гэты матэрыял сьведчыць, як пачыналася раскрутка так званай «акадэмічнай справы», пошук нацыяналістаў у Акадэміі навук. Напэўна, з таго часу на многіх падазроных былі заведзеныя адпаведныя справы і пачаўся пільны нагляд, які і прывёў да вядомых падзеяў 1970-х**. Паколькі я не ўвайшоў у першы прызыў пацярпелых, хоць быў бліжэйшым сябрам Міколы Прашковіча*** і непасрэдным удзельнікам яго групы, мне адплацілі крыху пазьней – у 1980 пазбавілі Дзяржаўнай прэміі БССР, хоць я быў адным з асноўных аўтараў і рэдактараў «Истории белорусской дооктябрьской литературы» (Менск, 1977) і маё прозьвішча было спачатку ў сьпісе кандыдатаў у ляўрэаты.

Заўвагі рэдакцыі:

* Эўфэмізм – КГБ

** Маецца на ўвазе пагром патрыятычнай інтэлігенцыі ў Акадэміі навук БССР у 1973—1974 г. Падрабязьней глядзі наступныя публікацыі: Міхась М. Чарняўскі. Акадэмічны патрыятычны асяродак (1960-я гады) // Шуфляда. № 1, 1999. С. 55—64; Акадэмічны асяродак (1960—1970-я) // Дэмакратычная апазыцыя Беларусі: 1956—1991. Пэрсанажы і кантэкст. Даведнік. Менск, 1999. С. 103—109.

*** Падрабязьней глядзі: Прашковіч Мікола // Дэмакратычная апазыцыя Беларусі: 1956—1991. Пэрсанажы і кантэкст. Даведнік. Менск, 1999. С. 67—69.

Статьей «Старонка даўняй беларускай паэзіі» – «Полымя», 1964 г., № 6 – открывается ряд выступлений на страницах этого журнала М.Прашковича (на протяжении 1964—1965 гг.). Уже в этой, казалось бы чисто литературоведческой статье, посвященной творчеству Симеона Полоцкого, отчетливо проступает тенденционный подтекст, проступает определенный взгляд на прошлое Белоруссии, который автор затем все более откровенно развивает в своих последующих выступлениях. Прашкович настойчиво подчеркивает различие исторических судеб Белоруссии и России, изображает Белоруссию как неотъемлимую часть Западной Европы, а белорусскую культуру как часть западной культуры, противопоставляя ее «закостелой в православной рутине» русской культуре. Прашкович изображает С. Полоцкого не как белорусско-русского культурного деятеля, наследие которого одинаково принадлежит обоим братским народам, а как некого «культуртрегера», несущего свет западной культуры московским варварам. Даже преобразования в России нач. XVIII в. по Прашковичу не закономерное следствие развития русского государства в предшествующие века а… результат просветительской деятельности С. Полоцкого: «Значэнне Полацкага для Расіі заключаецца не толькі ў яго паэтычнай творчасці. Не меншая яго заслуга і як педагога-выхавацеля Пятра, будучага рускага імператара. Сімяон Полацкі ўзначаліў у Маскве «лацінскую» партыю, якая вяла барацьбу за наданне навуцы «мірскіх» рыс, за збліжэнне Расіі з перадавой у той час Заходняй Еўропай. І не бяда Сімяона Полацкага, што ён не заўсёды выходзіў пераможцам у гэтай барацьбе, бо сілы рэакцыі, якія ўзначальваў патрыярх Іаакім, былі вельмі моцныя. Важна другое. Зерні, кінутыя Сімяонам Полацкім на рускую глебу не загінулі дарэмна і пазней пры Пятры Першым пачалі прыносіць свой багаты плён» (стр. 171).

Останавливаться здесь на уже хорошо известных статьях Прашковича «Па новаму пра старажытнасць» («Полымя», 1964 г., № 9), «Сцежкамі далёкага мінулага» (1965 г., № 4), «Доктар Францішак Скарына» (1965, № 10), «Слова пра Афанасія Філіповіча» (1965, № 12) необходимости нет.

Начатая Прашковичем в «Полыме», по-существу, кампания за пересмотр в определенном духе всей советской концепции истории БССР, была активно поддержана двумя другими сотрудниками ин-та литературы (в начале своей деятельности еще аспирантами) А.Яскевичем и, особенно, В.Чемерицким.

А. Яскевич начинает свою обширную статью «Ад казкі да апавядання» («Полымя», 1964 г., № 12) таким утверждением: «Трапіўшы ў другой палове XVI ст. у паласу нацыянальна-рэлігійнага прыгнечання, беларускі народ не меў магчымасці развіваць пісьмовую літаратуру, хоць па ранейшых пісьмовых традыцыях, па сваім культурным узроўні і развіцці мовы ён доўгі час меў вялікую вагу ў дзяржаўным аб’яднанні* літоўцаў, беларусаў і ўкраінцаў – у так званым Вялікім Княстве Літоўскім. Аб гэтым сведчыць ужо тое, што старабеларуская мова доўгі час была дзяржаўнай» (стр. 147). Здесь в качестве беспорной истины читателям «Полымя» преподносится представление о Великом Княжестве Литовском до Люблинской унии как о некой равноправной государственной конфедерации белорусов, литовцев и украинцев, в которой процветала белорусская культура, в которой белорусы будто бы были ведущей культурной и политической силой (фактическое возрождение пресловутой теории «золотого века»). В целом, вся статья проникнута стремлением противопоставить ход литературного процесса в Белоруссии литературному развитию других народов, подчеркнуть какую-то исключительность его. По Яскевичу, белорусская литература возникла как трансформация национального фольклора, влияния развитых литератур других народов, в первую очередь влияние великой литературы братского русского народа – игнорируется. В результате у читателя создается упрощенное, тенденционно-ограниченное представление о формировании белорусской национальной культуры.

Среди вступлений В. Чемерицкого, также неизменно нарочито выпячивающего на первый план национальные моменты, наиболее характерны два: «Кніга пра роднае слова» – рецензия на книгу А. Кривицкого «Наша родная мова», Минск, 1964 г. («Полымя», 1965, № 2) и «Беларус і яго імя» – рецензия на «Слоўнік асабовых уласных імён», Минск, 1966 г. («Полымя», 1966, № 4).

В первой из них Чемерицкий извращает историю образования восточнославянских народов и их языков. По Чемерицкому, процессы образования белорусов, великорусов и украинцев «пачаліся яшчэ да пачатку падупадзення ўходніх славян пад уладу кіеўскіх князёў. Значыць эпоха іх цеснага моўнага адзінства закончылася ўжо да Х—ХІ ст.ст.» (стр. 177). Ссылаясь на показания летописца, что восточнославянские племена имели «свои обычаи, и законы своих отцов, и предания и у каждого свой нрав», Чемерицкий стремится доказать, что восточнославянские племена не консолидовались в ІХ—Х в.в. в единую древнерусскую народность, а наоборот являлись продуктом распада некой предшествующей общности. «Што ўсходнія славяне не складалі ў эпоху Кіеўскай Русі маналітнага адзінства, пацвярджаюць і дадзеныя савецкай археалогіі, гісторыі і іншых навук» – доказывает Чемерицкий (стр. 178). Само по себе это утверждение попросту безграмотно, ибо известно, что «монолитное единство – имеется в виду этническое единство – возможно лишь на очень высокой ступени развития нации. Для средних веков такая постановка вопроса просто неправомерна – никакой народ (и древнерусский в том числе) не мог представлять тогда «монолитного общества». И в данном случае возрождение определенных исторических концепций проводится под видом «выводов» из новейших научных исследований. И в данном случае отчетливо проступает старая националистическая концепция об изначальном существовании трех восточнославянских народов, отрицающая вопреки фактам общий древнерусский период их этнической истории, объявляющая существование древнерусской народности фикцией, а образование Древнерусского государства – завоевание восточнославянских народов киевскими князями.

Чемерицкий тенденционно выпячивает национальное угнетение Белоруссии в период вхождения ее в состав России, замалчивает многовековую национально-освободительную борьбу белорусского народа в предшествующий период (стр. 179). Свою рецензию он завершает недвусмысленным намеком на современное языковае развитие Белоруссии, намекает на какое-то противоречие между программными положениями партии о языках и повседневной практикой.

Второе из указанных выступлений Чемерицкого посвящено г.о. [главным образом – Рэд.] современности (хотя содержит также несколько «исторических экскурсов»). Автор ополчается против употребления белорусами общераспотранееных, христианских по происхождению, имен в формах, свойственных русскому литературному языку. Он видит «небяспеку» в том, что такие формы (упаси бог!) «будуць прымацца і нярэдка памылкова прымаюцца за беларускія» (стр. 175). В этом Чемерицкий видит пренебрежение «часткай духоўнай спадчыны нашага народа». Он противопоставляет золотые времена Литовской метрики, Великого Княжества Литовского когда «наша мова была дзяржаўная», когда белорусские национальные формы имен «пачалі выходзіць у людзі» и современную действительность, когда белорусский язык «мала дзе ўжываецца ў справаводстве і разнастайнай дакументацыі афіцыйнага характару нашай рэспублікі» (стр. 175), что и приводит-де к пренебрежению «спецыфічна нацыянальнымі формамі» личных имен. По его мнению: «Падобная тэндэнцыя – адгалосак мінулага, калі беларуская мова абвяшчалася пануючымі вярхамі хамскім, мужыцкім дыялектам, які адлюстроўвае толькі «прымітыўныя» грамадскія адносіны вузкага кола малацывілізаваных людзей» (стр. 175). Чемерицкий возмущается, что белорусские имена и названия «чамусьці перакладаюцца, а не транскрыбіруюцца» на русский язык. В том, что, например, белорусский город «Глыбокае» мы пишем по-русски «Глубокое» он видит… неуважение национального достоинства белорусов. Чемерицкий ратует за возрождение таких имен как «Ахрэм», «Змітрок», «Мацей», «Цімох», «Халімон», «Хвядос», «Тэкля» и т.п. Эти, практически изжитые в настоящее время, уничижительные имена-клички, восходятк тем временам, когда мужику отказывали даже в полной форме христианского имени, он объявляет частью духовного наследия белорусского народа, «выверанай шматвяковым народным вопытам». Все эти «научные упражнения» могли бы лишь вызвать улыбку, если бы за ними не крылись далеко не смешные тенденции: везде, где только возможно, противопоставлять и разделять белорусский и русский народы, белорусский и русский язык. Чемерицкий упорно игнорирует тот факт, что русский язык уже давно фактически стал вторым языком белорусского народа наряду с белорусским языком, что в условиях Белоруссии оба эти языка совершенно равноправны. (В конце-концов, если какой-либо гражданин пожелает официально именоваться «Хвядосом», «Халимоном» или «Цимохом», то это его личное дело, никто ему этого не запрещает).

Несколько иной характер носят выступления В.Коваленко. В своих статьях-рецензиях – «Рытм чалавечага сэрцабіцця» – на известный роман И. Шамякина «Сердце на ладони» («Маладосць», 1964 г., № 3) и «Пушчанская адысея» – на одноименную повесть А. Карпюка («Полымя», 1965 г., № 6) он анализирует характерные черты периода 30-40 гг. нашей истории – периода трудного и героического, дает оценку тому поколению советских людей, на долю которого выпало вынести на своих плечах смертельную схватку с фашизмом. Произведения, которые рассматривает критик, дают для этого богатый материал. Как же решает он поставленную задачу?

В первой статье «Рытм чалавечага сэрцабіцця» в центре внимания автора стоит борьба с «ярым сталинистом» Гуканом, разоблачение «традиций» и «норм» «периода культа личности» (кстати, уже сама терминология настораживает: история советского общества не знает такого политического течения «сталинизм» и вряд ли оправдано обращение к словесному арсеналу наших идеологических противников). Период военных и первых послевоенных лет для критика – только «период культа личности», героическая борьба с фашистским нашествием, а затем борьба за возрождение опустошенных врагом районов, которую вел наш народ в эти годы и которая ярко отражена в романе Шамякина, остается вне поля зрения рецензента. Если верить В. Коваленко, от 30—40 гг. идут лишь «традиции бюрократической силы, безраздельного господства воли одной личности, когда руководство людьми сводилось к одним приказам» (стр. 133), «нерешительности, бездумности, всего, что помогало существованию Гуканов» (стр. 135). Гукан представляется типичным руководителем, «нормой» тех лет (Коваленко даже вводит обобщающий термин «гукановщина»). Критик нарочито снижает образы положительных героев романа: Яроша, Шиковича – ведь они воспитывались в атмосфере указанных «традиций», в «период культа личности»! И автор рецензии искусно выискивает червоточинку, пороки в нравственном облике этих людей: у Яроша он находит ограниченность, склонность к примирению «с самыми антигуманистическими действиями» (стр. 133), недостаток гражданского мужества и т.д. (о героической же борьбе Яроша в подполье – ни слова). А вот, что он пишет о Шиковиче (который, собственно и разоблачил Гукана): «У него [Шиковича], -- человека, воспитанного также в период культа личности, — сохранились некоторые общие черты с теми, «кого он разоблачает», т.е. с Гуканом и ему подобными. Способность бороться за торжество нового будет развиваться у Шиковича в зависимости от того, как быстро он будет освобождаться в мышлении и психике от норм периода культа личности» (стр. 140). Логика Коваленко прямолинейна: в «период культа личности» не могло быть по-настоящему благородных, безукоризненно чистных людей.

Зато образ оскорбленной и несправедливо гонимой, оклеветанной Зоси, по разумению критика, не более не менее как олицетворение всего советского народа.

Немало места посвятил Коваленко в этой статье, написанной для молодежного журнала, и проблеме воспитания молодого поколения. И здесь прослеживается та же тенденция. Приемного сына Яроша, сына его погибшего в подполье боевого друга, бригадира бригады коммунистического труда Тараса, критик определяет как прямолинейного, безинициативного догматика, слепо верящего авторитетам и противопоставляет его «независимому» – «критически мыслящему», «ищущему» Славику. Симпатии критика целиком на стороне Славика, которому он готов простить даже взбалмошенные, бессмысленные поступки, вроде угона автомашины (это, видите ли, протест против «подавления личности»!) и поясничанье, и пьянство, и прямое хулиганство. Будущее советской молодежи Коваленко видит в людях типа Славика, а не типа Тараса (в данном случае оставляется в стороне вопрос о том, насколько удались И.Шамякину образы молодых людей). Свой собственный взгляд на воспитание молодежи рецензент высказывает следующим образом: «Разве можно давать детям бритву? Но дело в том, что дети не захотят брать бритву, если у них будет богатый выбор. Дать возможность выбора – это значит поверить в самостоятельность тех, кого напутствуют в жизнь. Гукан же с его недоверием к молодежи никогда на это не согласится» (стр. 137). Довольно странное предстваление о коммунистическом воспитании. Между чем и чем желает представить молодежи выбор Коваленко? Говоря его же словами, от этого высказывания «очень уж разит пресловутой теорией»… мирного сосуществования идеологий.

Еще более откровенно раскрывается авторская позиция Коваленко во второй рецензии «Пушчанская адысея». Характеризуя героя рецензируемой повести Алешу Кучинского, он прямо дает оценку поколения, к которому принадлежит Алеша: «Герой повести Карпюка Алеша Кучинский – человек своего времени, своей эпохи. Он из того поколения, чей зрелый облик стал формироваться накануне войны. Он не привык много рассуждать. Когда-то в юности он настроился на одну волну, подумал, что в мире для таких, как он, все идет к лучшему, и остался убежденным в этом навсегда. А то, что противоречило его оптимистическому убеждению, воспринималось как случайное недоразумение и быстро забывалось. В этом и слабость и сила человека.

Слабость – ибо прямолинейная самоуверенность лишает способности познавать все богатства жизни, делает человека догматиком. В болшой ступени твердость характера, незаметно переходящая в фанатичность, свойственна и Алеше Кучинскому. Вместе с тем непосредственность действия, готовность броситься в гущу событий, неглядя на опасность, дают человеку и некоторое существенное преимущество… Давняя вера решительных людей, что смелость города берет, для них уже утратила свою ценность. Исторический опыт показал, что смелость без умения часто не спасает от неудачи, порождает авантюризм, за который народу приходится проливать лишнюю кровь… Беспорно, характер Алеши Кучинского героичен. Алеша всегда спешит навстречу опасности. Однако чувство самоотверженности, мало подвласное разуму, может легко переходить в жертвенность, в такую психологическую направленность, когда человек служит делу хоть и героически, но непродуманно, и тогда он, погибая сам, мало помогает и тому делу, за которое борется. Поколение людей, про каких пишет Карпюк, легко переходило эту границу, поэтому в его биографии записаны и большие, героические дела [«гераічныя рахункі»], и трагические непоправимые утраты» (стр. 188-189). Правда алеша, по мысли критика, несколько лучше своего поколения в целом: «От фанатической крайности Алешу предохраняет его человечность» (стр. 189) – человечность оказывается не типична для характеризуемого поколения. Портрет этого поколения дополняется, так сказать, и методом контраста – Алеше противопоставляется человек старшего возраста, его отец,, обладающий как раз теми качествами, которых недостает поколению «сформировавшемуся накануне войны»: «Отец Алеши более трезвый и реалистичный, более естественный в своем поведении, чем сын. У него меньше легковерности, нет самолюбования и легкомнения [«зухаватасці»] (стр. 189).

Приведенная характеристика поколения «сформировавшегося накануне войны» (напоминающая скорее обвинительное заключение) говорит сама за себя. Неясно только – как такое поколение смогло стать поколением победителей? Как такое поколение смогло выдержать невиданное в истории испытание? (Наверно по причине неоднократно подчеркиваемого критиком «фанатизма». Читаешь такое и диву даешся: как поднялась у советского ученого рука писать такое, ведь это фразеология германских реваншистов, именующих советский патриотизм не иначе как «фанатизмом»). Из обилия отрицательных эпитетов, характеризующих поколение Алеши, выделяются только две положительных черты: самоотверженность и решительность. Однако, при ближайшем рассмотрении оказывается, что и самоотверженность эта не совсем настоящая, что она « мало подвласна разуму» и в конечном счете оказывается бесполезной для того дела, во имя которого проявляется, и решительность «порождала авантюризм», порождавший в свою очередь лишнее кровопролитие… Трудно удержатся, чтобы не назвать такую «критику» ее настоящим именем – клеветой.

* Тут і далей падкрэсьлена ў арыгінале.

Праект даносу

Мэханізмы прыняцьця рэпрэсіўных рашэньняў у пасьлясталінскую эпоху ў СССР яшчэ не да канца высьветленыя. Публікаваны дакумэнт сьведчыць пра тое, што ў дачыненьні да навукоўцаў у 1960-1970-х патрабаваўся ня проста данос, а нейкая аргумэнтацыя. Аўтар тэксту паходзіць, падобна, зь філялягічных колаў, які настойліва сачыў за ўсімі публікацыямі ў беларускіх часопісах. Хоць часам тэкст выглядае бяздоказным і аўтар хаваецца за простымі схемамі абвінавачаньня – «далеко не смешные тенденции», «искусно выискивает червоточинку» і г. д.

Зь іншага боку, тэкст даносу сьведчыць, што многія несавецкія тэзы ў гуманістыцы былі ўжо даўно сфармуляваныя і нават уводзіліся ўва ўжытак праз даступныя тады магчымасьці трансьляцыі інфармацыі. У другой палове 1980-х адбылося пашырэньне гэтых тэзаў у грамадзтве, яны сталі фактамі грамадзкае сьвядомасьці.

Паходжаньне ж тэксту пакуль ня высьветленае. Пасьля сьмерці К.Шабуні гэты рукапіс быў знойдзены ў шуфлядзе ягонага рабочага стала. У канцы 1980-х Міхась Біч перадаў рукапіс Вячаславу Чамярыцкаму – адному зь непасрэдных герояў тэксту-кампрамату. Былыя калегі К. Шабуні сьведчаць, што почырк аўтара тэксту – гэта ня почырк Шабуні.

Сам Канстанцін Шабуня вядомы як дасьледчык аграрнай гісторыі Беларусі ў канцы ХІХ – пачатку ХХ ст., чыму і прысьвечаная ягоная адзіная манаграфія. Чаму рукапіс знаходзіўся ў ягоным стале? Магчыма, Шабуня, які да пераходу ў Акадэмію навук працаваў загадчыкам Аддзелу навукі ЦК КПБ, меў дачыненьне да аналізу падобных тэкстаў. Я наўмысна пагартаў ягоную манаграфію «Аграрный вопрос и крестьянское движение в Белоруссии в революции 1905-1907 гг.» (Мн., 1962) і не знайшоў там нічога агіднага – ужытыя стандартныя для таго часу ідэалягічныя клішэ; шмат статыстыкі; даволі стрыманая стылістыка. Але, каб даць пэўны адказ пра паходжаньня тэксту і ролю тут К. Шабуні, патрэбны доступ да зусім іншых архіваў.

А. Дз.

The Manuscript, Found in a Working Table

Summary

The philologist Ph. D. Viačasłaŭ Čamiarycki has prepared for the publication the manuscript, which was found in a working table of the historian Ph. D. Каnstancin Šabuniа. The author of the text is not known. The manuscript was created at the end of 1966 – 1967. Probably that this manuscript is the report in KGB and in the Central Committee of the Communist Party of Belarus. Also it is probable that the author of this manuscript was the man to which it was entrusted to watch ideological "health" of the Belarusian scientists. This material illustrates sources so-called of “Academic cause” – then behind many suspected the control was established which was finished by events 1973—1974. Then in an Academy of sciences was organized ideological pogrom and some scientists the works have deprived.