ЯЗЫКОВАЯ СИТУАЦИЯ В БЕЛАРУСИ: ЭТИЧЕСКИЕ КОЛЛИЗИИ ДВУЯЗЫЧИЯ*

К случаям в народной жизни, сходным с насильственной смертью в индивидуальной, могут очень легко относиться с так называемой объективностью, которая, в сущности, не есть более широкое знание, а лишь более полное равнодушие. [...] Черепица провалила череп, который сам виноват, потому что мягче черепицы. Прошедшее невозвратимо; но сердечное отношение к нему дает урок для будущего “не убий”.

А.А.Потебня

ВТОРОЕ БЕЛОРУССКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

Как и первая волна национального возрождения Беларуси в 1906–1915 гг., так и его переживаемый сейчас подъём были вызваны бурными событиями имперского (respect. союзного) масштаба.

Важнейшие даты нового белорусского возрождения таковы:

1989, 25 июня: создание Белорусского народного фронта (БНФ).

1990, 26 января: принят закон “О языках в Белорусской ССР”, придавший белорусскому языку статус государственного.

1990, 20 сентября: Совет Министров БССР принял Государственную программу развития белорусского языка и других национальных языков.

1991, 25 августа: Декларации о суверенитете Беларуси (принятой 27.07.1990) придана сила конституционного закона; провозглашение Республики Беларусь (РБ).

Возникли новые факторы, способные влиять на языковую ситуацию и сложившиеся тенденции ее развития. Никогда прежде языковые вопросы на Беларуси не ставились так остро. Это острота отчаяния: национально ангажированная белорусская интеллигенция видит в сегодняшней ситуации “последний шанс, отпущенный историей белорусскому языку”, и вместе с тем не может не видеть, что этот шанс ускользающе мал. Своеобразие ситуации в том, что при всей остроте языковой полемики, она не отягощена по-настоящему национальным антагонизмом – межэтнического противостояния в Беларуси нет. Вопрос о белорусском и русском языках решается внутри белорусского народа, составляющего почти 80 % населения республики. Внешнеполитические факторы, белорусско-российские государственные взаимоотношения играют хотя и важную, но все же вторичную роль.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС: БЕЛАРУСЬ В ТЕНИ ПОЛЬСКОЙ И РУССКОЙ КУЛЬТУР

Русский (великорусский) язык на белорусской этнической территории распространяется в качестве языка российской администрации и школы после присоединения к Российской империи части земель Речи Посполитой (объединенного государства Королевства Польского и Великого княжества Литовского) по соглашениям 1772, 1794 и 1795 гг. между Россией, Пруссией и Австрией (так называемые I, II и III разделы Речи Посполитой). К этому времени белорусский язык перестал быть письменно-литературным языком княжества и существовал главным образом в устном повседневном общении белорусских крестьян, мещан и шляхты; в глазах российской администрации это было не более, чем “белорусское наречие” великорусского языка. О традициях письма и книгопечатания, школы и канцелярии на “белорусском наречии” уже давно – с середины XVII в. – никто не помнил, в том числе сами белорусы.

Великое княжество Литовское возникло в XІІІ в. как союз ряда восточнославянских княжеств (Полоцкое, Новогрудское, Пинско-Туровское, Берестейское и др.) и до конца XV в. расширяло свои владения, простираясь от Балтийского до Черного моря и включая Смоленские, Новгород-Северские, Вяземские земли на востоке. Княжество было полиэтничным, разноконфессиональным и многоязычным. Его населяли (говоря в терминах современной этнонимики) белорусы, украинцы, литовцы, поляки, евреи, татары. Сосуществовали православные, католики, язычники (балтийские племена аукштайтов и жемайтов, впоследствии назвавших себя lietuviai; литовцы крестились по католическому обряду в XIV в.; в этой связи были созданы первые книги на литовском языке – Катехизис 1547 г. и др.), приверженцы разнообразных протестантских конфессий (особенно активные во 2-й половине XVI в.), иудеи, мусульмане. Помимо соответствующих этнических языков в княжестве использовались латынь и церковнославянский.

Основным письменно-литературным языком была так называемая проста мова (или руский язык), сложившаяся в актовой письменности на основе белорусских говоров вокруг Вильны и северных городов княжества – Полоцка, Витебска, Смоленска. Проста мова использовалась в наддиалектном письменном общении на всей территории княжества, включая буковинско-молдавские и перемышльские земли, т.е. это был общий письменный язык белорусов и украинцев. (Естественно, что по отношению к современному белорусскому языку проста мова выступает как предшествующий этап его истории – старобелорусский литературный язык, по принятой в Беларуси терминологии.) В XVI – первой половине XVII вв. проста мова характеризовалась наибольшим разнообразием функций и сфер использования: это письменный язык этнического большинства Княжества, язык закона, судопроизводства, великокняжеской канцелярии. На простой мове существовала значительная светская литература, а с середины XVI в. – и тексты Св. Писания. С 1583 г. в Виленском иезуитском коллегиуме проста мова стала предметом изучения (наряду с латынью и греческим).

В судьбе белорусского языка и белорусской ментальности времен Великого княжества Литовского решающую роль сыграли две встречные и взаимно обусловленные исторические тенденции:

1) вынужденное и вместе с тем нарастающее сближение с Польшей, приводившее к усилению польского ассимилирующего культурно-языкового влияния;

2) постоянные войны против Московского государства – вплоть до “Вечного мира” в 1686 г.

В белорусской культурной традиции (а ныне и в официальной публицистике, ср. Лойка 1993) “золотым веком” белорусской истории называли ХV–ХVI века – т.е. время, когда Литовская Русь еще не оказалась в тени Польши. Образование Речи Посполитой, хотя и с сохранением юридического равноправия обоих государств (Люблинская уния 1569 г.), а затем Брестская церковная уния 1596 г. привели в XVII в. к значительному усилению польского культурного и политического влияния. Ширилась экспансия польского языка, впрочем, ощутимая уже к середине XVI в.1 Если документы Литовской метрики (около 600 томов архива Княжества), составленные в XV и большей части XVI в., написаны на простой мове, то в XVII и XVIII вв. – преимущественно на польском языке и частично на латыни.

С конца XVI в. польский становится основным языком проповедей, конфессиональной полемики (в том числе православной и униатской), светской литературы. Достаточно сказать, что по-польски написаны все полемические сочинения Мелетия Смотрицкого, Иоанникия Галятовского. На польском печатались также православные катехизисы и богослужебные книги.

К XVIII в. проста мова вытесняется из частного письменного обихода: дневники, воспоминания, “записки для себя” пишут по-польски или по-русски (в последнем случае их авторы – это русские чиновники, переведенные на службу в новый Северо-Западный край империи2). В корпусе мемуарной литературы, исследованной А.И.Мальдисом (около 200 источников XVIII – начала XIX в.), оказался только один памятник, написанный на украинско-белорусском языке, – воспоминания недоучившегося киевского бурсака (Мальдзіс 1982, 30–33).

Императорская Россия, независимо от того, была ли она в союзе с Речью Посполитой (как, например, в войне Петра І со шведами), или “усмиряла” ее перед очередным “разделом”, всегда игнорировала этническую, языковую, культурно-религиозную и тем более государственную самостоятельность белорусов. В составе Империи Беларусь утратила не только государственность, но и прежнее имя – Литва, Великое княжество Литовское. В 1839 г. была ликвидирована Уния – униатов присоединили к Русской православной церкви.

После аннексии Речи Посполитой Империю беспокоил только “польский вопрос” – и это при том, что, например, в восстании 1862–63 гг. участвовали белорусские крестьяне и к ним обращался в газете Mużyckaja Prauda (издававшейся по-белорусски, но польским шрифтом) Кастусь Калиновский. Трактовка белорусского языка в качестве диалекта русского языка, т.е. как феномена этнографического и уходящего, а главное – “не польского”, открывало дорогу русским школам и русификации Северо-Западного края3. Запреты печати на белорусском языке были вызваны не столько самим “наречием”, сколько польским шрифтом таких изданий4.

Современный литературный белорусский язык начинает складываться спустя два века после обрыва письменных традиций простой мовы – в творчестве Винцента Дунина-Марцинкевича (1807–1884) и Франтишка Богушевича (1840–1900)5. Это был новый литературный язык: он формировался на живой диалектной основе, вне связи с культурой старобелорусской письменности, в русле художественной практики, тяготеющей к стилизованной простонародности и сознательно противостоящей дворянско-интеллигентской русской и отчасти польской литературным традициям.

В XX в. белорусский язык получил дальнейшее и значительное развитие. Особенно плодотворным было десятилетие после русской революции 1905 г., когда стали возможными газеты и книги на белорусском языке (но не школы, хотя бы начальные!), и затем первое десятилетие после окончания гражданской войны. В это время планы белорусизации общественно-культурной жизни – школы, печати, органов власти – были достаточно реалистичны, поскольку для преобладавшего в республике сельского населения белорусский был родным (материнским) языком.

В начале 30-х годов “курс на белорусизацию” был грубо свернут. По обвинениям в “нацдемовской контрреволюции”, подрыве “дружбы народов”, сепаратизме и т.п. национально ориентированная интеллигенция подвергалась массовым репрессиям. В 1930–1941 гг. и затем в 1945–1953 гг. в национально-языковой политике преобладало унифицирующее русификаторство. После смерти Сталина оно приняло нерепрессивный, но еще более широкий характер. Русификаторская политика, проводимая прежде всего партийно-государственной номенклатурой БССР6 интенсивная урбанизация Беларуси (одна из самых сильных в мире), развитие массовой коммуникации, в первую очередь “центральной” (т.е. генерируемой в Москве), – все это настолько ослабило белорусское начало в жизни Республики, что проблематично, возможно ли кардинальное изменение сложившихся тенденций.

КТО ОТВЕТСТВЕН ЗА ДЕНАЦИОНАЛИЗАЦИЮ БЕЛОРУСОВ?

В судьбе белорусского народа и его языка горечи и обиды больше, чем обидчиков. От этого обида горше – если она вызвана обстоятельствами, в которых трудно упрекать людей: географическим положением, ни у кого не отобранной силой (или удачливостью, или одаренностью) соседнего народа, скудостью полезных ископаемых или малостью плодородных земель.

Можно обижаться на Варшавский Сейм, в 1696 г. запретивший просту мову в канцеляриях Речи Посполитой. Но как обижаться на то, что в Кракове книгопечатание и университет с коллегиумами начались и раньше, и шире, чем на Литве? Но тогда нет виноватых и в том, что белорусские мещане и шляхта тянулись к польской культуре, принимали католичество, писали и читали по-польски.

“Тень” от сильной культуры, в качестве фактора, сдерживающего развитие соседней более слабой культуры, – значима и для белорусско-русских взаимоотношений, ибо сильному прибавится, а от слабого отнимется.

Русская тень оказалась сильнее и обиднее, чем польская. Дополнительным фактором русификации (на который, однако, трудно обижаться) стало ближайшее родство белорусского и русского языков. Если с этно-языковой отдельностью Бухары, Грузии или Финляндии царизм вынужденно считался, то в белорусах (а также в украинцах) видели только “побеги” “единого русского корня”. Так прививался белорусам комплекс “бедного родственника” (т.е. человека, с которым не церемонятся не только потому, что он “бедный”, но еще и потому, что он “родственник”). От этой неполноценности избавлялись путем личного присоединения к книжно-письменной культуре соседей.

Мощным фактором ассимилирующего присоединения к русской культуре стало высшее образование, которое для белорусов было возможно только на неродном языке и за пределами родного края, поскольку из-за постоянных опасений польских “мятежей” в Беларуси (в отличие от Украины) до 1921 г. не было высшей школы7. Так белорусы в XIX – начале XX в. оказались народом без белорусскоязычной интеллигенции и чиновничества; слово белорусский становилось в значительной мере социально-этнической характеристикой, приобретая семы ‘крестьянский’, ‘кустарный’, ‘бедноватый’, ‘простой’. Самостоятельность, “белорусскость” любых культурных событий, включая судьбы людей, игнорировалась. Все, что поднималось над уровнем бесписьменного крестьянского быта, – церковь, школа, канцелярия, – автоматически становилось либо “русским” (и православным), либо “польским” (и католическим).

В историю русской культуры оказались включенными судьбы многих в разной мере замечательных людей, географией рождения или родословной связанных с белорусскими землями, – таких, как Иван Федоров (первопечатник), Степан Полубес, Андрей Чохов, Симеон Полоцкий, Булгарин, С.Глинка, Ф.Глинка, М.Глинка, Писарев, Достоевский, Пржевальский, Ковалевская, Олеша, Стравинский, Шестакович, Щерба8. С другой стороны, и польской истории принадлежат имена знаменитостей, чье происхождение связано с Литвой-Беларусью, – в их числе Т.Костюшко, А.Мицкевич, С.Монюшко, Ю.Пилсудский, Л.Желиговский.

Таким образом, близкое языковое родство – главный отягчающий и объективный фактор глубочайшей русификации белорусов (и украинцев), которая по силе не сопоставима со степенью русификации других народов Империи. Вместе с тем существен и субъективный (человеческий) фактор: в течение десятилетий планомерно велась политика русификации (прежде всего в сферах конфессиональной, образования и издательского дела).

В Империи, в том числе в кругах либеральной и демократической интеллигенции, никто не заметил, что имперская махина раздавила народ, и никому не пришло в голову покаяться, извиниться “за своего царя”, как и сейчас в России – за большевистский Советский Союз, преемником которого она стала9.

СОВРЕМЕННАЯ ЭТНО-ЯЗЫКОВАЯ СИТУАЦИЯ

По данным Всесоюзной переписи 1989 г., процент нерусских (на территории СССР), считающих русский язык родным языком, а язык своей национальности – вторым языком, был максимально высоким среди некоторых народов Крайнего Севера (манси, нивхи, орочи, алеуты и др.) и финно-угорских народов, не имевших автономии (ижорцы, вепсы), затем среди карелов (часть населения Карельской АССР в составе РСФСР); затем следуют крупные славянские народы, обладавшие, согласно советским конституциям, максимальной степенью государственной самостоятельности, – белорусы и украинцы. См. следующую таблицу:

Таблица 1.

Источник (абсолютных показателей): Национальный состав 1991, 20–29.

Хотя процент белорусов, назвавших своим родным языком белорусский, в 1989 г. был в Беларуси выше, чем в целом по СССР (соответственно 80,22 % и 70,91 %), тем не менее Беларусь в бывшем СССР занимала первое место среди союзных республик по распространенности русского языка и национально-русского двуязычия. В 1970–1989 гг. число жителей Беларуси, считающих русский язык родным или языком, которым они свободно владеют, росло (см. таблицу 2).

Таблица 2.

Источники (абсолютных показателей): Итоги 1973, 192; Итоги 1989, 239; Национальный состав 1991, 20–21.

В какой степени приоритетность русского или белорусского языков связана с национальностью жителей Беларуси, можно судить по таблице 3.

Таблица 3. Национальный состав населения БССР по переписи 1989 г.; численность и процент лиц (соответствующей национальности), считающих белорусский или русский языки своим родным языком или языком, которым они свободно владеют.

Источник (абсолютных показателей): Национальный состав 1991, 20–21, 88.

В послевоенное время в городах Беларуси говорят по-русски10. Хаотично русифицируется сельская школа11. В деревнях белорусский язык еще сохраняется в повседневном общении в семье и на работе, однако книги и периодика предпочитаются русскоязычные12. Вместе с тем в репрезентативных целях, на государственных дотациях продолжалось издание белорусской художественной литературы, поддерживались белорусскоязычные газеты и журналы (при этом их тираж всегда ниже аналогичных русскоязычных республиканских изданий), продолжали работать белорусскоязычные театры13.

В настоящее время по I телевизионному каналу и I каналу радио идут программы белорусских государственных компаний, в основном на белорусском языке, в достаточной мере понятном всему населению Беларуси. Передачи “Останкино” занимают II канал ТВ, “Россия” – III, программы Санкт-Петербурга – IV канал (однако прием передач последних двух каналов возможен не на всей территории Беларуси). В приграничных западных районах желающие принимают программы польского ТВ. Все шире распространяется коммерческое кабельное ТВ (на русском языке).

В целом ТВ Беларуси функционирует не как основной и самостоятельный канал информации и развлекательных программ, но как местное дополнение к передачам из Москвы. Новости о “ближнем” и “дальнем” зарубежье передаются, как правило, “из вторых рук” (не от собственных корреспондентов) и позже московских сообщений. Однако, несмотря на профессиональную неконкурентноспособность по отношению к каналам “Останкино” и “Россия”, белорусское ТВ находит своего зрителя благодаря информации именно регионального характера.

Книжный и газетно-журнальный рынок послевоенной Беларуси складывался из продукции “общесоюзной” (т.е. “центральных” московских и отчасти ленинградских издательств) и белорусской, с существенным преобладанием первой. Это соотношение в целом сохраняется и в настоящее время (несмотря на большие перемены как в составе и характере издательств, так и в книжном репертуаре). В продукции белорусских издательств, за исключением издательств, специализирующихся на выпуске художественной литературы, до 1992 г. преобладали книги на русском языке14. Государственная политика белорусизации способствует увеличению доли белорусскоязычных изданий, однако текущий общий экономический кризис приводит к сокращению выпуска книг на обоих языках (см. таблицу 4).

Таблица 4.
Динамика численности книг на белорусском и русском языках, изданных в Беларуси

Источники: бюллетень Новыя кнігі за 1990–1993.

Парадоксальность языковой ситуации в Беларуси в том, что основным языком большинства жителей республики, в том числе белорусов, служит русский, и вместе с тем свыше 80 % белорусов и 65 % всего населения (исходя из данных, представленных в таблице (3) считают (называют) своим родным языком белорусский. Это означает, что у белорусского языка его этническая функция (быть национальным символом, консолидировать народ и отличать его от других этносов) первенствует над основной функцией языка (коммуникативной).

СВОЕОБРАЗИЕ ЭТНО-ЯЗЫКОВОГО САМОСОЗНАНИЯ БЕЛОРУСОВ

В тени двух сильных культур, утратившие свою государственность и придавленные имперским гнетом, с беспамятным самоназванием тутэйшыя, (т.е. “здешние, местные”) и неустановившимся внешним этнонимом (литовцы, литвины, литвяки, крывичи, белорусы), с землей, чьё имя заменили географической перифразой Северо-Западный край15, с языком, не допущенным в школы, белорусы с середины XIX и в первом десятилетии XX в. только начинали формировать свое национальное самосознание. Его “вносило в умы” национальное возрождение 1906–1915 гг., укрепляло образование Белорусской Народной Республики (25.03.1918–12.1918), а затем существование БССР (01.01.1919–25.08.1993), имевшей предельно высокий уровень государственности в составе бывшего СССР – в качестве союзной (не автономной) республики, а также членство БССР в ООН со дня учреждения Организации. Углублению этно-языкового самосознания белорусов, далее, способствовала государственная политика белорусизации в первое советское десятилетие, а в последние годы – “парад суверенитетов”, распад СССР, провозглашение статуса Беларуси как нейтрального безъядерного государства и новый прилив надежд на возрождение у национальной интеллигенции в сочетании с государственной политикой белорусизации. Белорусское самосознание менее определенно и выразительно (в сравнении с самосознанием соседей – поляков, литовцев, украинцев, русских). Если русские “легко” (незаметно для себя) ассимилируют представителей других этносов, то белорусы, напротив, не ассимилируют пришельцев, но и не придают серьезного значения этническим различиям (это касается различий прежде всего между восточными славянами, а затем между белорусами и поляками). Однако сами белорусы легко ассимилируются в иноэтничной среде. Этно-религиозную толерантность белорусов и вместе с тем их склонность к экономической “децентрализации” (относительно Петербурга и Москвы) отмечал еще И.А.Бодуэн де Куртенэ (Бодуэн де Куртенэ 1913, 33).

О слабости белорусского этно-языкового самосознания говорит отсутствие в Беларуси 70–80-х гг. национального диссидентского движения (как, впрочем, и правозащитного)16. Интерес к языковым вопросам здесь (в релевантном сравнении с Украиной) был невысоким17. Не случайно Закон о языках в Беларуси принимается после того, как аналогичные законы приняли в большинстве бывших союзных республик (позже, чем в Беларуси, вышел закон о языках в Туркмении и, уже накануне распада СССР (25.11.1991), – в Российской Федерации). По содержанию белорусский Закон о языках носит вторичный, подражательно-калькирующий характер. В нем нет самостоятельных принципиальных решений; вместе с тем во внимание не принимаются юридически и логически более четкие законы о языках прибалтийских государств, прежде всего Эстонии (см. Мечковская 1992, 85–86); белорусский Закон о языках ближе всего к одноименному закону Украинской ССР – такой же многословный в перечислении ведомств и органов, которым вменяется вести дела на государственном языке, “а при необходимости – на белорусском и русском или другом языке”, такой же неопределенный в разрешении коллизий, могущих возникнуть при выборе языка18.

Юридическая неразработанность Закона и его “вторичность” симптоматичны для современного белорусского национального движения: ему не хватает притягательных идей и ярких личностей – говорящих по-белорусски “властителей дум”, телезвезд, кумиров эстрады. Назаві хоць адну формулу, якую адраджэнне 80–90 гадоў прыдумала само, – с горечью задавал невыполнимую задачу Сергей Дубавец, один из ведущих белорусских интеллектуалов (Літаратура і мастацтва, 05.03.1993).

Несмотря на поздний и неяркий характер белорусского этнического самосознания, оно достаточно целостно и однородно в региональном отношении. В Беларуси нет серьезных (чреватых сепаратизмом) региональных различий. Этно-языковое своеобразие белорусско-украинского Западного Полесья пока не реализуется в представительном этнообразующем движении19.

В целом этно-языковое самосознание белорусов, отражая парадоксализм ситуации (состоящий в том, что народ не говорит на языке, который, однако, сам признает родным), противоречиво. В государстве, 80 % населения которого составляют белорусы, большинство граждан высказывается за государственное двуязычие.

“Центр исследований будущего” при издательско-полиграфической компании “Эридан” предложил 1448 респондентам (представляющим население всех областей республики и города Минска) вписать свой вариант выбора в формулировку: “Государственным языком Республики Беларусь должен быть: ...”. Результаты опроса таковы:

60,2 % – белорусский и русский
22,7 % – белорусский
6,9 % – русский
6,6 % – белорусский, русский, украинский, польский, еврейский, татарский
3,6 % – не ответившие

(Источник: Советская Белоруссия, 07.07.1993)

Между тем придание белорусскому языку статуса государственного – это только мера защиты языка, который на глазах вытесняется русским языком. Статус государственного позволяет восстановить этнический язык хотя бы в узкой сфере официально-канцелярских бумаг и тем остановить его общее вытеснение из жизни. При известной неопределенности и в целом толерантности белорусского Закона о языках, который, в частности, гарантирует гражданам право обращаться в органы власти на любом языке (ст. 3), государственный статус белорусского языка отнюдь не ущемляет права русскоязычного населения (как, конечно, и не может обеспечить использование белорусского языка в повседневном общении). Но даже эта норма не поддерживается большинством жителей. Выступая за двуязычие, большинство населения Беларуси (в том числе большинство белорусов) фактически высказывается за сохранение существующих тенденций в языковой ситуации и, следовательно, смиряется с вытеснением белорусского языка русским.

Видя пассивность и равнодушие большинства, наиболее радикальная белорусская интеллигенция, в том числе депутаты, в отчаянии обостряют национально-языковые вопросы. В газетах и на телевидении исчезли диалоги и “круглые столы” – их сменила жесткая, нередко с оскорблениями, заочная полемика, углубляющая конфронтацию. Участились антирусские выступления (словесные)20. Благодаря парламентской оппозиции БНФ и позиции С.Шушкевича Верховному Совету удалось избежать вынесения на референдум вопроса об одном или двух государственных языках в Беларуси.

БЕЛОРУССКО-РУССКОЕ ЯЗЫКОВОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

Взаимодействие языков в условиях двуязычия представляет собой собственно лигнвистический и динамический аспект сосуществования языков. В характере их взаимодействия проявляются основные тенденции развития ситуации.

Характер белорусско-русского двуязычия

Белорусско-русское двуязычие в терминах социолингвистики может быть охарактеризовано следующим образом:

1) данное двуязычие обусловлено в большей мере социально-культурными факторами, нежели этническим;

2) белорусско-русское двуязычие коммуникативно несбалансировано, во-первых, по репертуару функций и сфер использования языков; во-вторых, по количеству и социально-образовательной, и территориальной отнесённости говорящих на белорусском и русском языках в Беларуси; в третьих, по объёму и “темам” коммуникации (с учетом всех видов речевой деятельности и объёмов сказанного, написанного, тиражированного, переведенного... и resp. услышанного, прочитанного). Принимая во внимание коммуникативную несбалансированность белорусско-русского двуязычия, ситуацию нельзя назвать “шизоглоссией” (вопреки Wexler 1992). Вместе с тем отсутствие функциональной иерархии между сферами использования языков по оси “престижность – непрестижность” не позволяет считать белорусско-русское двуязычие диглоссией (также вопреки Wexler 1992);

3) в силу близкого родства языков, индивидуальное двуязычие в Беларуси носит массовый характер. Большинство населения понимает речь на обоих языках, а значительные группы говорящих владеют вторым языком активно;

4) умение говорить на литературном белорусском языке у большинства билингвов до 45 лет вырабатывается не в семье, но путем специального обучения: до 1990 г. – на отделениях белорусистики в вузах, сейчас помимо этого, в практических курсах белорусского языка для студентов разных специальностей; на языковых курсах для учителей, преподавателей, служащих; в близкой перспективе – в средних школах с белорусским языком обучения (пока ученики таких школ учатся в младших классах). Владение литературным белорусским языком становится престижным – как полезная дополнительная квалификация (прежде всего в среде гуманитарной интеллигенции и учителей, отчасти – средних и высших чиновников);

5) как в белорусской, так и в русской речи жителей Беларуси наблюдаются разнообразные интерферентные явления. Интенсивность интерференции широко варьируется в зависимости от образования, языковой среды, профессии, возраста и национальности говорящих. Конечно, неверно, что в Беларуси вообще не знают как следует ни белорусского, ни русского (Dingley 1989, 186: “neither language is known properly”).

Влияние белорусского языка на русский: основные черты “белорусского акцента”

В белорусских городах повседневное общение идет на русском языке, однако русская речь большинства белорусов со средним образованием, а также в значительной степени и с высшим, содержит интерферентные явления, обусловленные народно-белорусским субстратом (в небольших городках и адстратом) речевой практики21. Влияние белорусского языка ощутимо также в речи русского населения Беларуси (хотя и в меньшей мере, чем в речи белорусов).

В фонетике это фрикативное [g], твердые [ч] и [шч], всегда твердое [р]: ру´мка и поэтому же гиперкорректное буряки´, билабиальный полугласный [ў]: ўсё, тра´ўка, быў, яканье (зямля´); вызванные более сильной палатализацией зубных дзеканье (дзя´дзька) и цеканье (цёмный); гиперкорректность нередко сказывается в “книжности” произношения, в его зависимости от орфографии (например, отчетливое произнесение двойных согласных: грамматика; произношение “почти по-писанному”; Михайловна, Павлович, а не Михална, Палыч); в морфологии – формы типа с па´пам, Дат.п. Ва´сю, два я´блоки, о´кны, куре´й, у нашего соба´ки, по-и´хнему, он хати´т, они хочу´т, плюсквамперфект типа был написал письмо и т.п.; в синтаксисе – управление по белорусским моделям: смеялся с дурня, пришел со школы, поехал до брата; и, конечно, лексико-фразеологические белорусизмы, особенно частотные в случае отсутствия однословного русского соответствия (ср. бел. сніць ‘видеть во сне’, шуфлядка ‘выдвижной ящик стола, тумбочки и т.п.’, слоік ‘стеклянная банка’ и т.п.).

Естественно, насыщенность белорусизмами русской речи белорусов и русских неодинакова у разных групп говорящих, однако необходимых социолингвистических данных пока в литературе нет (см. библиографии: Германович, Михневич, Шуба 1981–1983; Германович, Шуба 1984–1992).

Влияние русского языка на белорусский: трасянка как множество стихийно русифицированных идеолектов

Если белорусское влияние на русскую речь можно описать в виде упорядоченного по встречаемости списка особенностей, составляющих “белорусский акцент”22, то сопоставимая картина воздействия русского языка на белорусскую речь невозможна. Это воздействие настолько сильно, что возникает ощущение не речи “с акцентом”, а речи на другом языке – его называют в Беларуси трасянка23. Своеобразие трасянки в том, что в ней (в отличие от диалекта) отсутствует речевой узус. Трасянку составляют множество стихийно и по-разному русифицированных индивидуальных вариантов белорусской речи.

В нормативной белорусской речи (например, в отредактированном газетном тексте, в речи учителя, в вузовской лекции) русизмы являются наиболее распространенными речевыми погрешностями. Повышенный самоконтроль многих говорящих на белорусском языке сказывается в скованности их лексического и синтаксического выбора. Гиперкорректность, кроме того, заставляет избегать слов, похоже звучащих в обоих языках; отсюда сочетания гуляць на скрыпцы (вместо іграць на скрыпцы), адчыні кнігу (вместо адкрый кнігу), цяжарны гнёт (вместо цяжкі гнёт; бел. цяжарны ‘беременный’). См. подробнее Мячкоўская, Мікалаенка 1993.

Двуязычная коммуникация

В условиях близкородственного и массового двуязычия жители Беларуси сравнительно быстро и легко, “естественно”, усваивают неродной язык в довольно полном объеме и понимают друг друга без переводчика. Двуязычное общение (разных видов), когда два языка (белорусский и русский; или белорусский и польский) используются в одном коммуникативном акте, в Беларуси издавна было обычным делом. Сейчас оно стало публичным и официальным.

Двуязычное общение можно постоянно наблюдать на заседаниях Верховного Совета. Кажется, здесь только однажды возникла заминка из-за двуязычия: говоривший по-белорусски оратор (в конце августа 1991 г.) употребил аббревиатуру ДКНС (‘дзяржаўны камітэт па надзвычайнаму становішчу’) – в соответствии с русск. ГКЧП... Позже эту аббревиатуру стали употреблять без перевода. Стали популярны издания на двух языках (Народная газета, Добры вечар, Беларускі час, Рэспубліка и др.), где прослеживаются содержательные зависимости между выбором языка и характером публикации. Иначе говоря, газеты начинают относиться к двум языкам как к двум функциональным разновидностям некоего одного языка, известного читателю.

В интервью на радио и телевидении преобладают двуязычные интервью: журналист спрашивает на белорусском, собеседники отвечают на русском или белорусском, причем жители сельской местности – преимущественно на русском (хотя, конечно, с сильным акцентом).

Нередко оба языка присутствуют в одном газетном (журнальном) материале – в виде вкраплений, цитат, вставок на другом языке.

Можно указать наиболее типичные функции элементов русской речи в белорусском тексте.

Ироническое цитирование:

В газетной полемике тургеневское великий и могучий превратилось в клишированную ироническую перифразу соответствующего лингвонима.

Встречаются целиком макаронические тексты, где чередуются абзацы на белорусском и русском, при этом внутри любого пассажа есть вставки на альтернативном языке. Например, памфлет З.Позьняка на белорусском языке с русским заголовком “Письма товарищей” (Народная газета от 28.12.93), с выдержками из писем оппонентов на разных языках, с полемическими комментариями также на разных языках и пародийно-гротесковым ответом в основном на русском, но и с абзацами на белорусском.

Экспрессивно нейтральное цитирование на русском языке в целях адекватной передачи соответствующего содержания обычно в текстах исторического и историко-публицистического характера.

На лексическом уровне это ведет к заимствованиям. Например, З.Позьняк не калькирует историзм западник (хотя 5-томный Толковый словарь белорусского языка и даёт белорусское соответствие захо´днік), а использует русское слово.

Обращение к популярным образам русской фразеологии и литературы (особенно часто – к басням Крылова), без полемики с тем, кто так говорит:

Метатекстовая функция: для пояснения белорусского слова или выражения при помощи русского соответствия.

Например, в начале обсуждения в Верховном Совете вопросов о таможне белорусскоязычные депутаты, употребляя белорусское слово мы´тня, считали нужным пояснить аудитории: рускай мовай – таможня. С.Шушкевич, выступая по-белорусски на заводе в Минске (телевизионный репортаж 16.09.1993) и сказав утрыманскія адносіны, тут же пояснил: ці па-руску кажучы, иждивенческие отношения. Актриса театра Янки Купалы во время гастрольного спектакля в белорусском райцентре (играя в сатирической пьесе Н.Матуковского “Мудрамер”), вынужденно, видя, как зрители не могут понять завязки действия, “молча” (без комментария) заменяла в первых репликах пьесы белорусские слова вынайшаў, вынаходца, вынаходства соответствующими русскими словами (изобрёл, изобретатель, изобретение).

Намеренные белорусские вкрапления в русский текст также достаточно обычны в газетной и устной, в том числе публичной, речи, примерно с теми же целями, что и русские вкрапления в белорусский текст: чаще всего – иронически (Господин Шушкевич сразу же достиг згоды [‘согласия’]); иногда – для “красного словца”, поскольку в условиях общепонятности речи на обоих языках белорусское слово может представляться говорящему более выразительным, или энергичным, или красивым, чем его русское соответствие (например, часто говорят абыя´кавы вместо безразличный, равнодушный; ама´ль вместо почти; з імпэ´там вместо порывисто, с пылом и т.п.); однако значительно реже – в качестве метаязыкового комментария-перевода или для сохранения точного смысла белорусского оригинала.

Единая коммуникативная система или трасянка для образованных?

Двуязычие белорусской печати (в том числе на одной газетной полосе), двуязычная коммуникация в парламенте, на телевидении и радио, в учёных советах вузов и НИИ, в школах и части министерств позволяют поставить вопрос: не образует ли этот сдвоенный канал новую, более гибкую и функционально дифференцированную коммуникативную систему? Во всяком случае, её возможности привлекают тех, кто пишет и говорит на двух языках сразу.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ РОМАНТИЗМ И ЯЗЫКОВАЯ ПРАКТИКА

То, что сделано в Беларуси для национального возрождения, при всей малости результатов, уже продлило жизнь литературного белорусского языка на несколько десятилетий. Почему бы не продолжить эти усилия дальше?

Василь Быков не раз пессимистически говорил и писал о перспективах белорусского национального возрождения. Белорусские акты о языке он назвал “бумажными законами и имитацией бюрократической активности” в условиях “агонии национального языка” (Літаратура і мастацтва, 01.03.91); см. также его выступление на І международном конгрессе белорусистов 25.05.1991 (Быкаў 1993, 5) и интервью радиостанции “Свобода” (сентябрь 1993 г.), которое он закончил словами: Дай, Божа, каб я памыліўся.

Сторонние наблюдатели пишут о будущем белорусского языка пессимистически (Wexler 1985; Solchanyk 198524), или не ставят всех точек над i (Lewis 1972; Conquest 1986; Моtyl 1987; Нur 1988; Dingley 1989).

Вместе с тем справедливо указывается на упорную выживаемость белорусского языка (Мауо 1982; Wехlеr 1992). В условиях многовекового ближайшеродственного двуязычия, всегда в тени двух сильных культур, десятилетиями под денационализирующим имперским прессом, язык всё же продолжает существовать. Больше того, временами он переживает подъём, прилив новых сил: возрастает объём коммуникации, появляются новые говорящие-слушающие и новые возможности выражения по-белорусски. Именно такое возрождение белорусского языка происходит в последние годы. П.Векслер считает, что будущее белорусского языка зависит от снижения в Беларуси статуса русского языка (Wехlеr 1992, 49). Г.Бидер, констатируя, что и в условиях двуязычия позиции белорусского языка значительно укрепились, видит главные трудности возрождения в кризисной экономике (Вieder 1992, 165–166; см. также Вieder 1991).

Движение за возрождение белорусского языка – это одно из ярких проявлений национального романтизма. Фактически сейчас движение защищает язык как символ нации, но стремится превратить его в реальное средство общения народа. Движение может увлекать сердца и умы и в результате обогащаться различными культурологическими филолого-историческими и мифопоэтическими представлениями (в том числе мотивами, включающими фетишизацию языка), а также действительно увеличивать объем коммуникации на белорусском языке.

Однако если движение за белорусский язык становится одной из линий практической политики (государственной власти, органов образования, министерства информации и т.п.), то оно не должно оставаться романтическим – это опасно. При соприкосновении с жизнью национальный романтизм или отступает (в Беларуси чаще всего так и происходит), или вступает в более или менее резкий конфликт с жизнью и, таким образом, становится фактором дестабилизации общества. “Топтание на месте” наблюдается почти всюду: белорусский язык не становится служебным языком в большинстве учреждений, на него не переводят делопроизводство, не переходят суды и милиция, торговля и банки. Однако иная картина в решающей сфере – в народном образовании, особенно среднем: по официальным данным, растет процент белорусскоязычных школ и классов. Но именно школа и вызывает наибольшую тревогу: не за язык – за школьников. Несомненно, основной груз белорусизации сейчас лежит на плечах тех младших школьников, кто из русскоязычных семей (белорусов, русских, украинцев, поляков, евреев) пришёл в классы и школы с белорусским языком обучения. У меня нет уверенности, что не романтики и не чиновники, привычные в любом случае “рапортовать об исполнении”, а профессионалы всерьёз просчитывали психологические, дидактические и в конечном счете социальные последствия резкой белорусизации школы.

Жизнь, практика, углубление рыночных отношений (в том числе в сфере образования – например, рост числа платных альтернативных учебных заведений), ожидаемое углубление демократии и рост правовой культуры населения – все это будет способствовать тому, что русский язык в Беларуси будет оставаться основным средством общения в повседневной жизни городов и в сфере массовой коммуникации.

Вместе с тем позиции белорусского языка будут укрепляться. Если говорить о необходимых условиях этого процесса, то определить их можно так:

1) суверенитет Беларуси;
2) сохранение за белорусским языком статуса единственного государственного языка РБ;
3) продолжение политики государственной поддержки белорусского языка (однако с учётом, в какой мере с такой политикой согласны налогоплательщики; необходима также существенно бо´льшая осмотрительность и гибкость в переводе школ на белорусский язык);
4) более широкое использование белорусского языка в качестве профессионального (служебного) языка;
5) духовная и информационно-интеллектуальная значительность и просто искусность создаваемых сейчас произведений на белорусском языке (прежде всего в сфере массовой коммуникации), их конкурентноспособность по отношению к основным видам русскоязычной информации, циркулирующей в Беларуси.