|
 Стихотворения в прозе Сократа Яновича 60-х годов: текст и контекст
Арнольд Макмиллин
(Лондон)
Несмотря на то, что Сократ Янович (р. 1936) не живет в Белоруссии, он является одним из ведущих современных белорусских прозаиков. В начале своей литературной карьеры Янович много экспериментировал с разными литературными формами, и всю жизнь он перерабатывал свои произведения в поисках совершенства в подборке слов и гармоничности. Сомнения нет, что его миниатюрная проза прозвучала как новая нота в белорусской литературе 1960-х годов1, и жанр „стихотворения в прозе” так и остался наиболее удачным в творчестве этого оригинального и незаурядного писателя.
Традиция такого жанра в русской литературе, как известно, начинается с тургеневского Senilia (Стихтоворения в прозе) (1877-1882) и продолжается, если вспомнить Крохотки Александра Солженицына (р. 1918), до 60-х годов нашего века. Своеобразной вехой в этой линии являются замечательные рассказы Исаака Бабеля (1894-1941) — писателя, которым Янович интересовался с ранних лет.
Сократ Янович, естественно, имеет особенно тесные связи с польской литературой. Некоторые его взгляды на отношения между белорусской и польской культурами излагаются в его весьма спорной книге Białoruś, Białoruś (Искры, Варшава), которая в 1987 г. вызвала сильную бурю негодования в Польше, несмотря на то, что книга была написана, как заметил один рецензент, с любовью к Беларуси, а без ненависти к другим народам2. Надо, кстати, отметить печальный факт, что эта книга является одной из многих произведений Яновича, которым было суждено появиться и остаться исключительно в польском переводе. Что касается польской литературы, то сходными с жанрами Яновича в ней являются миниатюрная проза и деревенская литература (иногда не очень вежливо называемая „nurt chłopski”). Сократ Янович, однако, явно чувствует себя свободнее всего в белорусском языке и при всем богатстве польского литературного языка, выражает свои интимные и тонкие мысли как раз на белорусском языке. Янович, безусловно, играет серьезную роль и в польской литературе, но прежде всего он был и остается белорусским писателем.
Как бы ни были важны русские и польские сходные жанровые традиции, „миниатюрное” творчество Яновича следует рассматривать в контексте белорусской литературы XIX-ого и ХХ-ого веков: например, анонимные шутки и „гутарки”, импрессионистические Абразкі Змитрока Бядули (1886-1941), короткие рассказы Якуба Коласа (1882-1956) (типа Казкі жыцця). Традиция миниатюризма в сегодняшней постсоветской Беларуси продолжается в стихах. Некоторые молодые поэты пишут предельно короткие стихи близкие по минимальности к японскому жанру хайку, с которым в свое время Максим Багданович (1891-1917) первый познакомил белорусскую литературу3. Оригинальный талант Сократа Яновича рано проявился как раз в тех прозаических „вершах прозаю”, о которых здесь пойдет речь.
Нет никакого сомнения в том, что первая миниатюра Яновича Фэст прозвучала как совершенно новая нота в белорусской литературе. Одновременно она отражает больше чем какое-либо другое из его произведений влияние того автора, который дал ему столь сильный стилистический толчок — Исаака Эмануиловича Бабеля. Фэст теперь воспринимается как подражание или стилизация под Бабеля, со своим изобилием экзотических образов, насыщенностью импрессионистского языка и сочетанием и контрастом пышных описаний природы с человеческим горем. В первом произведении Яновича роль Православной Церкви представляется аналогичной роли Католицизма в таких рассказах Бабеля из цикла Конармия (1926), как Костел в Новограде или У святого Валента.
Тырчыць праваслаўе над злежаным пяском магіл. Асколак Русі ля падножжа дзевятай хвалі ўбогіх пагоркаў.
Конец этой экзотической миниатюры также сильно напоминает русско-еврейского мастера:
Гора хаваецца ў бяссоннай ночы. Спачуванне здаровым сном храпе да світання4, и в самом деле орнаментализм Бабеля встречается чуть ли не в каждом предложении. Фэст, однако, не типичен для творчества Яновича, и, может быть, поэтому не был включен в его первый сборник Загоны.
Важнее для Яновича, повидимому, было более общее влияние, скорее учение Исаака Бабеля, писателя, который считал, что „никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя”. Это влияние плодотворно отражается в тщательной и очень удачной шлифовке, которую придает своей миниатюрной прозе Сократ Янович. Стилевое мастерство Бабеля осталось у Яновича, но пышный орнаментализм русского писателя почти сразу уступил место лапидарному, граненому, чуткому реализму, реализму более характерному для белорусской деревенской традиции. В миниатюрах Сократа Яновича этот реализм иногда скрывается под импрессионизмом, а всегда сочетается со стремлением к точности и изящности, которые впервые вошли в белорусскую литературу через стихотворный опыт и теорию Максима Багдановича.
Русская прозаическая миниатюра нового времени началась с великого романиста Ивана Тургенева (1818-1883), чье имя тесно связано с жанром „стихотворений в прозе”. Сам Тургенев учился этому жанру у Baudelaire’a (1821-1867) (Petits poemes en prose или Le Spleen de Paris, 1855-1869)5, и смотрел на свои очень неровные Senilia как на своего рода завещание. Хотя этот пограничный между прозой и поэзией жанр обычно считается сугубо рациональным, у Тургенева есть несколько коротких стихотворений в прозе, которые по своему относительно простому духу не совсем чужды миниатюрам Яновича, несмотря на то, что вопрос о непосредственном влиянии не стоит; можно назвать, например, тургеневские Собака, Довольный человек, Щи, Старик (все 1878) или Камень и НН (оба 1879).
Немного ближе к миниатюрам Яновича так называемые Крохотки, которые Солженицын написал в 1958-1960 гг. Не удивительно, что тут, как и в других своих произведениях, Александр Исаевич склонен к философствованию, но в Крохотках он описывает красоту природного мира с сочетанием лиризма и стилистической простоты. Солженицын в наши дни стал чем-то вроде старозаветного пророка, на роль которого совершенно не претендует Сократ Янович. Но в таких Крохотках, как, например, Костер и муравьи, Приступая к дню и Утенок творчество Солженицына сродни миниатюрам белорусского писателя.
Польские миниатюристы дваццатго века довольно сильно отличаются от Яновича. Вспоминается поэт Miron Białoszewski (1922-1983), проза которого повлияла на его собственные стихи, вопреки обычному развитию6. Białoszewski был городским писателем, избегавшим литературной вычурности, он очень стремился к простоте, как основе своего стиля, хотя многие его произведения склоняются к абсурду. В контексте польской литературы он признан модернистом вопреки себе самому, но он далек от сатирической ехидности многих польских модернистов, как, например, Sławomir Mrożek (р. 1930) с своей тенденцией к гротескному абсурду, аллегориям и словесным играм. Обращаясь к польским деревенским писателям, мы опять-таки обнаруживаем большую дистанцию между произведениями таких литераторов как Edward Redliński (p. 1940), Wiesław Myśliwski (p. 1932), Marian Pilot (p. 1936) и Tadeusz Nowak (1930-1991) и миниатюрами Яновича7. О русских деревенщиках, как, например, Виктор Астафьев (р. 1924), Василий Белов (р. 1932) и Валентин Распутин (р. 1937), лучше просто промолчать ввиду их перехода от литературы к крайне шовинистической политике8. На данном этапе сравнить их с таким писателем как Сократ Янович это все равно, что сравнить таких русских военных писак как Иван Стаднюк (р. 1920) или Леонид Брежнев (1906-1982) с Василем Быковым...
До того, как обратиться к самим миниатюрам Яновича, стоит кратко очертить белорусский контекст его произведений. Первая миниатюра Змитрока Бядули Пяюць начлежнікі (1910) отличается богатством музыкального языка и прекрасной образностью в описании мира природы. Попозже, в своих Абразках (1913) Бядуля пишет о деревенской жизни страстно, иногда мистически и с меланхолическим юмором, проявляя то, что Максим Гарецки (1893-1939) назвал смесью еврейского и белорусского темпераментов9. Невозможно, однако, согласиться с самим Бядулей, который считал, что Проза жыцця з паэзіяй не можа ўжыцца разам у гаротнай сялянскай хатцы10. На мой взгляд, рання проза Бядулі является существенной частью общего контекста творчества Яновича, но атмосфера, стиль и языковые ресурсы этих двух писателей сильно отличаются друг от друга.
Не надо забывать о Казках жыцця Якуба Коласа, прозаические эскизы типа Зло — не заўсёды зло (1912), Камень (1913), Балотны агонь (1913), Даль (1917) и другие, которые написаны были в чисто белорусском стиле11. Многие из них поучительны, как и некоторые миниатюры Яновича; в них природа также часто персонифицирована, но в ранних рассказах Коласа нет характерного для Яновича лаконизма, простоты, словесной гармонии, словом, искусства — того искусства, в котором скрывается искусство.
Оставляя на время возможные контексты Яновича, обращаюсь к его собственным миниатюрам. Он явно деревенский человек: но не человек деревни вообще, а патриот своей малой земли (я говорю это без намека на литературный шедевр неоплаканного Леонида Брежнева). Крынки, его родное, любимое место, является фоном, явным или скрытым, для подавляющего большинства его произведений; один его цикл прямо носит название Пісьмы з вёскі. Его стихотворения в прозе отражают мелкие события, впечатления, виды, людей, как раз из этого „роднага кута”, а гений писателя превращает местное в универсальное. Как деревенский человек, Янович болезненно воспринимает переселение молодежи из деревни в город, процесс, который описал незабываемым образом Антон Чехов (1860-1904) в своем рассказе Мужики (1897), и к которому нередко обращался такой писатель, как Белов в 60-ые годы. У Яновича эта тема связана с проблемой разрыва между поколениями и с горем разлуки и потери любимых — в таких миниатюрах, как Адрачэнне (Без цябе пуста тут)12, Прыехаў (А пра нявестку нашто табе ведаць, маці? Ты ж у вёсцы свой век дажывеш) (З, с. 12). Сыну — одно из самых печальных произведений на эту тему, которое начинается тем, что сын покидает „рассохлы парог”, „пах ліпы” и даже „слова-песню сваю”, а кончается словами: „А калі слязьмі боль пакоціцца, калыханку матчыну ўспомні” (З, с. 17). Солдатская служба также отдаляет молодых от стариков. В миниатюре Солдату рассказчик уговаривает молодого солдата посидеть со своими родителями: „Каб уцехі гэтай хапіла на год цэлы” (З, с. 13). Даже учеба далеко от родных мест кажется поводом для горя в юмористическом рассказе Паехаў, Віця, вучыцца, где хлопотливая мама журит далекого сынка, который ей не пишет. По какой бы причине они не отсутствовали, дети особенно нужны, конечно, когда старые родители испытывают кризисы, как, например, в рассказе Восеньскае сонца.
Для Сократа Яновича деревня имеет несчетные преимущества перед городом. В миниатюре Пасля водпуску возвращение в город после отдыха на лоне природы вызывает у героя утренние слезы: „Яму снілася тое месца на возеры Зэльва, дзе вада сіняя-сіняя, а далей прастор цішыні, зеляніны і святла” (З, с. 46). Бюрократ в ироническом рассказе Візітацыя начальніка нарочно подавляет впечатления полученные за предалами железобетонного города. В рассказе Лета ў Мокрым рассказчик, отправляя свою семью в деревню на лето, вспоминает свою прежнюю жизнь и сравнивает идиллию жизни среди природы со своим существованием в городе, олицетворением которого является стена з цэглы, што падпірае неба... (М, с. 84-86).
Боль разлуки принимает разные формы в творчестве Сократа Яновича, иногда как угроза, иногда как реальность: отношения родителей к своим детям часто выражаются в амбициях, как в миниатюре Надзея, или же юмористически в эскизе Доня-дочанька. Пафос отсутствия отца передается с максимальной силой через глаза мальчика в Пісьмах да таты, где последняя строка говорит Усе дзеці маюць тату! (З, с. 29).
В своей миниатюрной прозе Янович ведет повествование не только от первого лица, авторским голосом, но и от женщин, стариков, старух, и, чаще всего, детей, в таких коротких эскизах, как Дзядзькі. Иногда всплывают детские проказы, в таких, например, миниатюрах, как Увечары на Сакольскай, Дзяга, и Ён, и иногда детство воспринимается взрослыми экстатически, как в Шчаслівасці, где сын рассказчика делает свои первые шаги, или философски, как в миниатюре Прытык, в которой Янович перерабатывает французскую поговорку Si la jeunesse savait, si la vieillesse pouvait. Юмор опять всплывает в Сталасці, где тридцатилетний мужчина уже думает о старости, которая, мол, начинается в сорок лет (наш юбиляр, конечно, доказывает неправильность такой глупой идеи...).
Как в произведениях его великого соотечественника Василя Быкова, у Яновича прошлое тесно связано с сегодняшним днем. Есть трагедии, как в Салюце, где, вскоре после капитуляции фашистов, играющие дети убиты взрывом оставленного снаряда. И немало эскизов о военных событиях, как, например, Нянавісць малога нявольніка: не удивительно, что писатель недолюбливает детские военные игры (Гульні нібы дзіцячыя кончает словами „— Салдатаў пашукайце сабе сярод малых!” (З, с. 28)). Менее трагична Вуліца Касцельная, по которой принято ходить утром, хотя недалеко оттуда расположена долина, испорченная и изуродованная техническим прогрессом („Магістраль буяніць у даліне. Перабягаю даліну” (М, с. 76). Время меняет и людей: миниатюра Сустрэча описывает встречу рассказчика со школьным товарищем, который стал богатым и не только носит галстук, который стоил 560 злоты, но имеет „падбародак, як буйная, але пераспелая сліва” (З, с. 45); Адысея паўмешчаніна также описывает житейский успех с юмором.
Есть также у Яновича краткие жизнеописания, как, например, Нешчаслівы выпадак, где его характерный лаконізм удачно превращает набросок романа в самостоятельную маленькую трагедию. То же самое можно сказать о крохотных рассказах Яе пачатак жыцця и Кароткая біяграфія Ані, где Янович мастерски использует маленькие детали с широкими штрихами, чтобы создать памятную картину жизни одного специфического человека. В таком духе создано и Далейшае жыццё Манькі і яе смерць, трагедия военного времени, которая кончается простыми словами: „Манька памірала цяжка” (З, с. 58). В других миниатюрах, как, например, У першы дзень Велікодных свят, такая техника применяется для того, чтобы изобразить лишь единый жизненный эпизод.
Среди миниатюр Яновича 60-х годов мы находим и морально-философские наброски типа Існаванне, Хвіліна задуменнасці, Сумленне и Гандляру сумленнем. Более конкретные советы о том, как жить, типа Тым, што лаюцца, и описания разных непривлекательных сцен из народной жизни даются в эскизах Дзюбаграй (пьянство), Шлюбная ноч (квартирная проблема, хамство и обман), Зладзеі і хуліганы, Помнік (преступность). Среди миниатюр есть и рассказы или гутарки в народном стиле, которые напоминают традиции белорусского устного творчества второй половины ХІХ-ого века (например, Як Крынкі Саколку абулі и Маці ездзіла да лекара); при этом вспоминается одна фраза в Леце ў Мокрым: „без беларускай гутаркі няма лета” (М, с. 86).
Самые удачные миниатюры Яновича, однако, связаны с любовью автора к природе и с его взглядами на отношения человека с естественным миром. Общее впечатление возникающее от чтения миниатюр — что они созданы добрым, мягким и сильным человеком, который относится с глубокой симпатией и с легкой снисходительностью к своим ближним, который очень глубоко осознает чувство разлуки и потери, и который больше всего любит естественный мир, видя в нем источник всех благ жизни на земле.
Во многих ранних миниатюрах о природе чувствуется глубокая радость, даже восторг. Валошка наглядно показывает мастерство и естественность персонификации и образности в руках Яновича. „Кропля блакіту ў спелым жытнёвым узмежку. Заглядаюцца ў яе зайздросныя каласы, натапырыўшы вусы. Сыплеш смехам, сінявокая, і пошум таемнай надзеі коціцца па гонях” (З, с. 9). Хищные ветры до самой смерти цветка издеваются над вдовьей красотой василька. В миниатюре Касец жнец безразлічен к судьбе сивоусых колосьев, погибающих под серпом. Такое же безразличие мы находим и в Бярозцы ля акна, где хозяин в своем теплом доме не обращает внимания на вопли мокрого дерева за окном. Эта тема продолжается в миниатюре Глыбокай восенню, где рассказчик, лежа в теплой постели, восхваляет именно холодные, мокрые вечера.
В эскизе Загоны многие фрукты и овощи персонифицируются: морковка сравнивается со стыдливой девушкой, подсолнечник безудержно хулиганит и т.д. В миниатюре У глыбі дзяцінства мы чытаем: „Над галавою буйныя яблыкі, чырванашчокія мамінсыночкі, спелыя, напалоханыя пчоламі падаюць у зелішча, баяцца. Смяецца сонца, як добры валакіта, з-паміж загону маку, і слабее ад нямога рогату” (З, с. 18). В миниатюре Гарлач животные и птицы приобретают человеческие качества. Прыгожай сравнивает красавицу с дикой розой, которой временно восхищаются, но вскоре забывают о ней. Трэцяя пара описывает влюбленную Ядзю таким образом: „Усё роўна бы тая вішанька, што расчырванелая шчасцем даспеласці, мілуецца з сонцам” (М, с. 40). Кончу свои примеры образности и персонификации у Яновича строками, которые выражают всю его любовь к своему родному краю, к природе. В раннем стихотворении в прозе, Роднае, он идет своим полем, испытывая, как „у зелені задаволенасці і пад блакітам радасці буйнее шчасце неветрагоннае” (М, с. 28).
Спокойная, консервативная натура Сократа Яновича проявляется во многих его произведениях. В Шпацыры па новай перыферыі, например, выражается недовольство вульгарными нравами современности, и, как мы уже видели, он с трудом понимает переселение молодежи из душистых деревень в душные города. Детство для Яновича — золотой век, и гармония детских лет продолжает быть основой покоя и счастья.
Может быть, поиск широких контекстов для его творчества напрасен, так как Янович — писатель чрезвычайно своеобразного и оригинального дара. Во всяком случае ни один из современных белорусских писателей не передал всю прелесть своего края и не описал красоту жизни так лапидарно, как Сократ Янович.
1 Первые миниатюры Яновича появились в 1962 г. и около 30 его произведений было напечатано в первом выпуске белостокского альманаха Белавежа (1965). Его первая книга, Загоны, появилась в Белостоке в 1969.
2 См. Jerzy Tomaszewski, Pozostać Białorusinem, „Polityka”, 41 (1588), 10 октября 1987 г. Центром печатного конфликта был польский журнал „Zdanie”: см., например, выпуски за март и октябрь 1987.
3 См. например стихи Ігар Сідарук, Чарнабел, Кобрынь, 1991; Славамір Адамовіч, Зваротныя правакацыі, Полацк, 1994; Анжаліна Дабравольская, Пазамежнасць, Полацк, 1994.
4 См. Sakrat Janovic, Miniatures, edited and translated by Shirin Akiner, London, 1984) (дальше это издание будет указываться как М), с. 18.
5 Создателем этого жанра считается Aloysius Bertrand со своим Gaspard de la nuit (1849). Для истории этого жанра см. Suzanne Bernard, La poeme en prose de Baudelaire jusq’a nos jours, Париж, 1959; The New Princeton Encyclopedia of Poetry and Poetics, под редакцией Alex Preminger и T. V. F. Brogan, Принстон, 1993, с. 977-979.
6 См., например, его стихотворное собрание Odczepić się, Варшава, 1978.
7 Сомнения нет, что из названных романистов, самый передовой и оригинальный Wiesław Myśliwski, но мало кто из них пишет миниатюрно, скорее наоборот, хотя, в качестве исключения, можно назвать Tadeusza Nowaka, Półbaśnie, Варшава, 1976.
8 Роман Василия Белова Все впереди (1986) можно назвать не деревенской прозой, а скорее антигородским писанием, изобилуя ненавистью ко всем явлениям современности и с сильным привкусом антисемитизма.
9 Максім Гарэцкі, Гісторыя беларускае літаратуры, 3-е изд., Вільня, 1924, с. 182.
10 Змітрок Бядуля, Апавяданні, Мінск, 1973, с. 69.
11 Можно заметить, что этот прозаический цикл начинается стихами Замест прадмовы.
12 Сакрат Яновіч, Загоны, Беласток, 1969 (дальше это издание будет указываться как З), с. 16.
Публікуецца на сайце з ласкавай
згоды Беларускага Літаратурнага Аб'яднаньня "Белавежа"
|
Польскі аўкцыён
